Катрин Лучезарная – Та, что пела на болоте (страница 5)

Кто-то нервно хихикнул. Марфа всхлипнула, утирая слёзы фартуком.

– Батюшка, – прошептал Вася, не веря своим ушам. – Ты…

– Помолчи, – отрезал Пахом. – Завтра поговорим. А сейчас – ведите их обоих в деревню. Бабка Агафья, займёшься ею? Чтоб к утру оклемалась, если сможет.

Старуха кивнула, подходя к Алёне.

– Вставай, касатка. Не на болоте теперь – дома будешь. Поглядим, что с тобой делать.

Алёна, поддерживаемая Васей, поднялась на ноги. Она была слаба, как новорождённый котёнок, но в глазах её, зелёных, всё ещё чуть светящихся, теплилась жизнь. Настоящая, человеческая жизнь.

Толпа расступилась, пропуская их. Кто-то крестился, кто-то отводил глаза, кто-то качал головой. Но никто не посмел остановить.

Так, под звёздами, среди болотных огоньков и запаха тины, началась их новая, общая жизнь. Трудная, странная, но – своя.

А в трясине, глубоко на дне, затаился Хозяин. Он был ранен, ослаблен, но не уничтожен. Жёлтые глаза горели в кромешной тьме, и в них светилась ненависть, смешанная с терпением. Древняя тварь умела ждать.

Глава 6. Чужая среди своих

В избе Пахома было тесно, душно и тревожно. Алёну уложили на лавку у печи, прикрыв старой шубой. Бабка Агафья хлопотала вокруг неё с травами и шёпотом, а Вася сидел рядом, держа её за руку, и боялся даже моргнуть – вдруг исчезнет.

Марфа металась по избе, то принималась месить тесто, то бросала, то начинала мыть и без того чистую посуду. Пахом сидел за столом, набычившись, и молчал. Тарас с Семёном забились в угол и злобно поглядывали на брата и его "нечисть".

За окном уже светало. Деревня гудела, как растревоженный улей. Соседки то и дело забегали "проведать", но на самом деле – поглазеть на чудо. Марфа выставляла их вон с неожиданной для её дородности резвостью.

– Хватит глазеть! Ишь, цирк устроили! Идите, бабы, по домам, у вас своё хозяйство!

– А что, Марфуша, правда, что ли, кикимора? – не унималась бойкая соседка. – Не боишься, что она тебя ночью-то…

– У меня Бог в душе, а крест на шее, – отрезала Марфа. – И у неё, гляди, тоже крест будет. А ну, пошли!

К вечеру бабка Агафья выпрямилась, разминая поясницу.

– Жива будет, – объявила она. – Только слабая очень. Силу свою почти всю отдала, чтоб парня спасти. Теперь она как дитя малое: что скажете, то и будет. Память у неё… того… плавает. Помнит не всё. Но главное помнит: его, Васю. И любит.

Алёна открыла глаза. Зрачки были обычными, круглыми – зелень почти исчезла. Только лёгкое свечение в глубине напоминало о её болотном прошлом.

– Вася, – прошептала она, увидев его. – Ты здесь.

– Здесь, – он сжал её ладонь. – Я никуда не уйду.

– А где я?

– Дома. У меня. В избе.

Алёна огляделась – недоверчиво, испуганно. Увидела суровое лицо Пахома, заплаканные глаза Марфы, злые взгляды братьев. Сжалась.

– Не гоните, – тихо попросила она. – Я всё сделаю. Работать буду. Нечистить… не буду, не бойтесь.

Пахом крякнул, встал.

– Работать, говоришь? А что ты умеешь, девка? Кроме как песни на болоте петь?

– Я… – Алёна задумалась, морща лоб. – Я прясть умела. И вышивать. И стряпать… Мать учила… Только… забыла, кажется.

– Забыла она, – буркнул Семён из угла. – Удобно. Может, ты и людей резать забыла, когда голод накатит?

– Цыц! – прикрикнул Пахом. – Я сказал – жить будет. Значит, жить. А ты, Семён, если рот не закроешь – сам на болото пойдёшь, кикиморой станешь. Может, поумнеешь.

Семён обиженно замолчал, но взгляд его остался недобрым.

Вечером, когда Алёна задремала, в избе состоялся тихий семейный совет. Говорили шёпотом, чтобы не разбудить.

– Не примет её деревня, – сказала Марфа, вытирая глаза. – Затравят. У нас и так соседи косо смотрят.

– А мы не спросим, – отрезал Пахом. – Моя изба – мой закон. Кому не нравится – пусть в лес идёт, землю грызёт. А мы как-нибудь… Она девка тихая, видать. И Васю нашего спасла. За это многое простить можно.

– Она силу свою отдала, – задумчиво проговорила бабка Агафья, прихлёбывая взвар. – Не всякую силу, а ту, что от проклятия была. Теперь она почти человек. Почти. Но чуть-чуть осталось. Та чуточка, что от болота. Она может то, что люди не могут. Травы чуять, воду видеть насквозь, зверя понимать. И… погоду чуять. И болезни. Если её научить – польза может быть. Великая польза.

– Ведьма, что ли? – насторожился Пахом.

– Не ведьма, а знахарка. Как я. Только у меня – опыт да молитва, а у неё – нутро. Если добром направить – людям помогать станет. Тогда и примут.

Василий, молчавший всё это время, поднял голову.

– Я научу. Я с ней рядом буду. И вы, баб Агафья, помогите. А братья… – он посмотрел на Тараса и Семёна, которые делали вид, что спят. – Братья пусть злость свою придержат. Не ровен час – самим помощь понадобится.

Семён приоткрыл глаз, хотел огрызнуться, но Пахом так зыркнул, что он передумал.

Так и порешили. Алёна остаётся в избе, живёт как приёмная дочь, а там – как Бог даст.

Но в ту же ночь, когда все уснули, Алёна вдруг открыла глаза. Она смотрела в потолок, и зелень в её зрачках снова зажглась – тускло, тревожно.

Она слышала. Слышала далёкий, глухой голос, идущий из самой глубины болота:

– Ты думаешь, ушла, глупая? Нет. Я в тебе. Я всегда буду в тебе. И однажды ты вспомнишь, кто ты. И придёшь ко мне сама. Я подожду.

Алёна зажмурилась, зажала уши руками, но голос звучал внутри, не снаружи. Она знала: Хозяин не простил. Не отпустил. И рано или поздно ему придётся ответить.

Рядом заворочался Вася, спавший на полу возле её лавки. Во сне он улыбался чему-то. Алёна посмотрела на него – и страх отступил. Ради него она выдержит всё.

За окном занимался рассвет. Первый день её новой, человеческой жизни начинался.

Глава 7. Первый день

Солнце поднялось над Ключами яркое, весеннее, словно сама природа решила благословить этот странный, непривычный день. Алёна проснулась от запаха свежего хлеба – Марфа уже хлопотала у печи, поглядывая на неё с настороженным любопытством.

– Ну, вставай, коли жива, – буркнула она, не оборачиваясь. – Вода в рукомойнике, рушник там же. Умывайся да за стол.

Алёна села, придерживая шубу. В избе было тепло, светло, пахло сдобой и травами. Так пахло когда-то в её собственном доме, на мельнице. Сжалось сердце.

Вася уже был на ногах. Он подошёл, помог ей встать, поддерживая за локоть.

– Не бойся, – шепнул. – Я рядом.

Умылась Алёна холодной водой, глядя на своё отражение в жестяном тазу. Лицо было бледным, под глазами тени, но глаза – обычные, человеческие. Только если приглядеться, в глубине зрачков мерцала едва заметная зелень. Она убрала волосы под платок, который дала Марфа, и вышла к столу.

Завтракали молча. Пахом строгал хлеб, макал в соль, не поднимая глаз. Тарас и Семён сидели напротив, исподлобья разглядывая Алёну. Та опускала взгляд, боясь встретиться с ними.

– Ешь давай, – Марфа поставила перед ней миску с кашей. – Худая-то какая, кожа да кости. Болотная еда, видать, не больно сытная.

– Спасибо, – тихо сказала Алёна и взяла ложку.

Каша была вкусной, горячей, с маслом. Алёна ела медленно, стараясь не чавкать, как учила мать. И вдруг слёзы потекли сами – от вкуса, от тепла, от того, что она снова сидит за человеческим столом, ест человеческую еду.

– Ты чего? – нахмурился Пахом.

– Ничего… – она утёрлась рукавом. – Вкусно очень. Спасибо.

Марфа отвернулась, но Вася заметил, как мать быстро смахнула слезу.

После завтрака Пахом ушёл в кузню, братья отправились по хозяйству. Василий должен был помогать отцу, но остался с Алёной – мать велела приглядывать.

– Пойдём во двор, – сказал он. – Воздухом подышишь.

Во дворе кудахтали куры, возилась в закуте свинья. Алёна жадно вдыхала запах сена, навоза, дыма из трубы – всё это было таким родным, таким забытым.

– Я помню, – прошептала она. – У нас на мельнице тоже куры были. И гуси. И корова Зорька… Где они теперь?