Катрин Лучезарная – Та, что пела на болоте (страница 4)
– Тихо, – прошептал он, глядя брату в глаза. – Я не хочу тебя убивать. Но если ты крикнешь – я ударю. Понял?
Семён бешено закивал, косясь на ухват в руке брата.
– Я ухожу. Насовсем может. Скажешь отцу – сам виноват. Прости, если можешь.
Он разжал ладонь, и Семён судорожно вдохнул воздух. Кричать он не решился – взгляд у Василия был такой, что не закричишь.
– Ты… ты пропадёшь, – просипел Семён. – Из-за кикиморы пропадёшь. Дурак.
– Может, и пропаду. Но сначала попытаюсь.
Василий выскользнул в сени, потом во двор. Луна стояла высоко, заливая всё серебряным светом. Он перекрестился на всякий случай, хотя и не знал, помогает ли крест тому, кто идёт к нечисти.
И побежал. К болоту. К ней. Навстречу своей судьбе, какой бы она ни была.
А позади, в избе, зашевелился очнувшийся Тарас, держась за разбитую голову. Семён трясущимися руками зажигал лучину.
– Батюшка! – заорали они в два голоса. – Батюшка, Васька сбег! На болото подался!
Пахом вскочил с постели, натягивая порты. Марфа заголосила, причитая.
– Собирайтесь! – рявкнул кузнец. – Мужиков созывайте, вилы берите, факелы! Живо! Пока он там с ума не сошёл окончательно! А эту тварь болотную – изведём под корень!
В деревне зажглись огни, залаяли собаки, застучали калитки. Мужчины выходили из домов, хватали кто вилы, кто топоры, кто просто колья. Гул голосов нарастал, превращаясь в звериный рык толпы.
А Василий бежал через лес, спотыкаясь о корни, раздирая лицо ветками. Он слышал за спиной шум погони и молился только об одном: успеть. Успеть предупредить её. Успеть сделать выбор, прежде чем они ворвутся на болото со своим слепым, жестоким гневом.
Глава 5. Выкуп
Василий вылетел на поляну, когда луна уже поднялась в зенит. Он запыхался, сердце готово было выпрыгнуть из груди, но, увидев Её, замер.
Алёна стояла на том же месте – у коряги над тёмной водой. Но теперь она была не одна. Вокруг неё клубился чёрный туман, а из трясины поднималась огромная, бесформенная фигура Хозяина. Его жёлтые глаза горели в темноте, как два проклятых солнца.
– Я пришёл, – выдохнул Вася, делая шаг вперёд.
– Пришёл, – прошелестел Хозяин. – А сзади тебя люди идут. Много людей. С огнём и железом. Хотят моё болото жечь, а мою слугу – убивать.
Алёна вздрогнула, повернулась к Васе. В её зелёных глазах плескался ужас.
– Ты привёл их?
– Нет! – Вася шагнул ближе. – Я сбежал от них! Они сами… брат увидел, отцу донёс. Они хотят… они убьют тебя.
– Убьют, – подтвердил Хозяин с леденящим спокойствием. – Если успеют. Но я не позволю жечь мои владения. Я их утоплю. Всех до единого. Твоих отца, мать, братьев, соседей – всех. Болото примет их с радостью.
– Нет! – выкрикнул Вася. – Не тронь их! Это я во всём виноват! Я приходил, я говорил с ней, я ослушался!
– Ты, – согласился Хозяин. – Но мне всё равно, кто виноват. Мне важно, кто заплатит.
Вокруг них забурлила вода. Из трясины начали подниматься тени – мутные, полупрозрачные фигуры утопленников. Они тянули руки к лесу, откуда уже доносился шум толпы и мелькание факелов.
– Останови их, – прошептала Алёна, глядя на Васю. – Прошу тебя. Не дай им войти в болото. Он их не пощадит.
– Как? – Вася оглянулся на огни, приближающиеся сквозь лес. – Они не слушают меня. Они хотят крови.
– Тогда выбирай, человече, – пророкотал Хозяин. – Ты хотел выкупа. Я даю тебе выбор. Оставайся здесь, со мной, навеки. Стань моим слугой, как она. А я отпущу твоих людей с миром. Не трону ни одного. Или уходи к ним, спасай себя, а я утоплю всех, кто посмеет ступить на мою землю. Вместе с ней.
Вася посмотрел на Алёну. Она стояла, бледная, с глазами, полными слёз. Её губы беззвучно шептали: «Не надо… не делай этого…»
А сзади уже слышались голоса:
– Вон он! Васька! Стоит у трясины!
– А ну, братцы, жги нечисть!
Вася глубоко вздохнул. В груди что-то оборвалось и поплыло. Он знал, что выберет. Знал с того самого момента, как впервые увидел эти зелёные глаза.
– Я остаюсь, – сказал он громко, чтобы слышали все – и Хозяин, и толпа, и Алёна. – Я отдаю себя. За неё. И за них. Только не трогай никого.
Толпа замерла на опушке. Кто-то ахнул, кто-то выругался. Отец Пахом, вышедший вперёд с топором в руке, замер, глядя на сына.
– Ты что творишь, дурак?! – заорал он. – Отринь бесовщину! Иди сюда!
– Прости, батюшка, – Вася обернулся к нему. – Не могу. Я люблю её. И будь что будет.
Хозяин болота захохотал – страшно, гулко, так, что задрожали деревья.
– Любит! Слышали? Человек любит нечисть! О, давно я так не веселился! Что ж, человече, ты сделал выбор. Добро пожаловать в моё царство!
Чёрный туман рванулся к Васе, обвивая его ноги, руки, грудь. Стало холодно, невыносимо холодно, как будто сама смерть целовала его в губы. Он чувствовал, как уходит тепло, как затухает огонь в груди, как сознание начинает таять.
– Вася! – закричала Алёна, рванувшись к нему. – Не смей! Я не позволю!
Она вцепилась в него, пытаясь вырвать из лап тумана. Её глаза горели зелёным огнём, и вдруг этот огонь начал перетекать в него – тёплый, живой, отчаянный.
– Что ты делаешь, глупая?! – взревел Хозяин. – Ты отдаёшь ему свою силу! Ты погаснешь!
– Пусть! – крикнула Алёна, не отпуская Васю. – Лучше погаснуть, чем видеть, как он гибнет из-за меня!
Туман заклубился, зашипел. Две силы: его холодная, мёртвая, и её последняя, живая – схлестнулись в поединке. Вася чувствовал, как боль пронзает каждую клетку, но вместе с болью приходило что-то ещё. Свет. Тепло. Её любовь, отданная ему без остатка.
А в следующее мгновение произошло неожиданное. Из леса, разрывая тьму, вылетело что-то яркое, обжигающее. Это был крест – простой деревенский крест, который держала в руках Марфа. Она шла впереди мужиков, бледная, но с горящими глазами, и выкрикивала молитву так, что дрожали листья.
– С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!
Следом за ней запели другие бабы, подхватывая слова. И этот хор, нестройный, но мощный, ударил по болоту, как удар колокола.
Хозяин взревел, заметался. Чёрный туман начал рассеиваться. Жёлтые глаза потускнели.
– Не-е-ет! Ваше тепло… ваша вера… она жжёт меня!
– А ну, мужики, не отставай! – заорал Пахом, и толпа, ободрённая, ринулась вперёд, размахивая топорами и вилами.
Хозяин болота, издав последний отчаянный вопль, начал погружаться в трясину. Вода забурлила, выплеснулась чёрной жижей – и через минуту всё стихло. Только круги расходились по глади, да тихо шелестел камыш.
Василий стоял на коленях, обнимая Алёну. Она была почти прозрачной, её кожа светилась в темноте призрачным светом. Но она смотрела на него и улыбалась.
– Живой… – прошептала она. – Ты живой…
– А ты? – он коснулся её щеки дрожащей рукой. – Ты почти… почти растаяла.
– Я отдала тебе то, что оставалось от души, – тихо ответила она. – Теперь я… пустая. Скоро стану настоящей кикиморой. Без памяти, без чувств. Ты спас меня от Хозяина, но не спас от проклятия.
– Нет, – раздался сзади старческий голос.
Все обернулись. На краю поляны стояла бабка Агафья – самая старая женщина в деревне, про которую говорили, что она знается с травами и помнит заговоры ещё от прадедов.
– Не пустая она, – сказала Агафья, опираясь на клюку. – Я вижу. Она отдала силу, но не душу. Душа её – в тебе, парень. В твоём сердце. И пока ты жив, пока любишь её, она не исчезнет.
Алёна подняла на неё удивлённые глаза.
– Что же мне делать? Как жить?
– А ты не одна теперь, – усмехнулась старуха. – Вы двое – одно целое. Ты будешь её памятью, её светом, её теплом. А она будет твоей защитой от всякого лиха. Только вместе вы сильны. Врозь – пропадёте.
Толпа молчала, переваривая услышанное. Пахом шагнул вперёд, глядя на сына и на ту, что сидела у его ног, всё ещё светящаяся, всё ещё странная, но уже не пугающая.
– Что ж, – сказал он тяжело. – Видать, такова судьба. Не нам с тобой, старая, спорить. – Он посмотрел на Алёну. – Ты, девка, если и впрямь в сына моего влюблена, а не бесовским наваждением, – живи. Только, чур – людям не вредить, скотину не пугать, в избу входи, как положено, через порог, а не через трубу.