Катрин Лучезарная – Та, что пела на болоте (страница 3)
Тишина повисла над болотом. Даже ветер замер. Хозяин, казалось, был озадачен.
– Выку-у-упить? – переспросил он медленно. – Ты смеешь предлагать мне выкуп за мою собственность?
– Она не твоя собственность. Она человек. А ты украл её душу обманом.
Глаза Хозяина вспыхнули ярче. Болотная масса всколыхнулась, выбрасывая щупальца тины. Алёна вскрикнула, но Вася не двинулся с места.
– Храбрый, – прошипел Хозяин. – Или глупый. Зачем она тебе, человек? Что ты готов отдать за неё?
Василий глубоко вздохнул. Он не знал, что ответить. Но слово вырвалось само, из самой глубины сердца:
– Всё. Свою жизнь. Свою душу. Себя всего. Отпусти её – и я стану твоим слугой вместо неё.
Алёна ахнула, рванулась к нему, но невидимая сила отбросила её обратно.
– Нет! Не смей! Вася, не смей!
Хозяин молчал долго. Потом захохотал – страшно, гулко, так, что с деревьев посыпалась листва.
– Инте-е-есно, – пророкотал он. – Давно мне так интересно не бы-ы-ыло. Что ж, человече, я подумаю. Приходи завтра в полночь. Я скажу тебе свой ответ. А сейчас – убирайся. И ты, Алёна, – в трясину. До завтрашней ночи чтобы ни один из вас не смел показываться мне на глаза.
Болото всколыхнулось, и чудовище начало медленно погружаться обратно в чёрную воду. Через минуту на поверхности остались только расходящиеся круги да тихий плеск.
Василий стоял, не в силах пошевелиться. К нему подбежала Алёна, схватила за руки.
– Зачем? Зачем ты это сделал?! Ты не представляешь, что это значит! Он согласится! Он обязательно согласится! Он любит такие игры! Ты станешь таким же, как я, или хуже – тварью болотной, без памяти, без души!
– Значит, будем вместе, – тихо сказал Вася. – Ты и я. Две твари болотные.
Алёна разрыдалась, уткнувшись лицом ему в грудь. Слёзы её были холодными, но Васе казалось, что они жгут огнём.
– Я не позволю, – прошептала она сквозь рыдания. – Лучше я сама навеки в трясину, чем ты из-за меня пропадёшь.
– Поздно отступать, – ответил Вася, гладя её по спутанным волосам. – Я тебя нашёл. И не отдам.
Они простились на рассвете. Вася побрёл домой, разбитый, но счастливый той странной, отчаянной радостью, которая бывает только у тех, кто нашёл свою судьбу – пусть даже самую страшную.
А в деревне его уже ждали. Семён не спал всю ночь, следил за околицей. И когда младший брат, мокрый и счастливый, вышел из тумана, Семён усмехнулся злорадно.
– Попался, голубок, – прошептал он. – Завтра же всё отцу расскажу. И матери. Пусть знают, с кем их Васенька ночами водится. С кикиморой болотной!
В его маленьких глазах горел недобрый огонь. Старший брат не любил, когда кто-то нарушал деревенские порядки. А младший – тем более.
Глава 4. Семейный совет
Василий вернулся домой затемно, но спать не ложился. Он сидел на лавке, тупо глядя в стену, и думал только об одном: что скажет завтра Хозяин болота. В голове крутились слова Алёны: «Он согласится! Он обязательно согласится!» Значит, завтра в полночь его жизнь может измениться навсегда. И он уже знал свой ответ.
Утром в избе было шумно. Мать гремела ухватами, отец собирался в кузню, братья лениво выползали из-за печи. А Семён смотрел на Васю с таким видом, будто кота, сметану укравшего, застал.
За завтраком тишина лопнула.
– Батюшка, – начал Семён, отодвигая пустую миску, – а я вчерась ночью Васю видал.
Пахом поднял голову от стола. Марфа замерла с половником в руках.
– Где видал? – нахмурился отец.
– На болото он ходил. К кикиморе той самой, про которую вся деревня гудит. Я своими глазами видел – из тумана вышел, мокрый по пояс, счастливый, как жених после свадьбы.
Василий побелел. Он сжал ложку так, что костяшки пальцев побелели.
– Врёшь, – тихо сказал он.
– А пойдём к околице, следы покажу? – осклабился Семён. – Ты по росе шёл, следы-то остались. От самой деревни до Чёрного ручья. Думал, никто не увидит?
Тарас присвистнул. Отец медленно поднялся из-за стола. Он был мужик крепкий, но отходчивый, однако сейчас в его глазах загорелся недобрый огонь.
– Это правда, сын? – спросил Пахом глухо.
Василий молчал. Он не умел врать отцу. Никогда не умел.
Марфа вдруг выронила половник. Грохот упавшей посуды прозвучал как выстрел.
– Господи Иисусе, – прошептала она, хватаясь за сердце. – Ты что ж это удумал, Васька? К нечисти повадился? Опозорить нас хочешь на всю округу?
– Она не нечисть, – вырвалось у Василия. – Она девушка. Аленка, дочь мельникова. Она жива! Её прокляли, она там страдает, а вы тут…
– Цыц! – рявкнул Пахом, ударив кулаком по столу так, что миски подпрыгнули. – Молчи, дурень! Нечисть она и есть нечисть! Мельничиха сгинула, и поминать её надо как положено, а не с болотной тварью якшаться!
– Она не тварь! – Василий вскочил, глаза его горели. – Я её видел, я с ней говорил! Она помнит, как хлеб пахнет, как мать пироги пекла! У неё душа есть, хоть вы там что хотите говорите!
Тишина повисла в избе. Даже мухи перестали жужжать.
– Душа, – медленно повторил Тарас, переглянувшись с Семёном. – Слыхали? У кикиморы душа. А ты, братец, видать, влюбился в неё, как кот в мартовскую кошку.
Семён противно захихикал.
Пахом шагнул к сыну. Удар был тяжёлым – Василий отлетел к стене, из разбитой губы потекла кровь.
– Запомни, щенок, – прошипел отец, нависая над ним. – Нет там никакой девушки. Есть болотная нежить, которую извести надо. И если я ещё раз узнаю, что ты на болото ходишь – своими руками привяжу к телеге и увезу в монастырь, чтоб бесов из тебя выгоняли. Понял?
Василий молчал, глядя в пол. Кровь капала на грязные доски.
– Я спросил: понял?!
– Понял, – выдавил он сквозь зубы.
– То-то же. – Пахом выпрямился, тяжело дыша. – Семён, Тарас – глаз с него не спускать. Если на ночь глядя дёрнется – вяжите и в подпол до утра. Марфа, собери ему узел. Завтра с утра в город поедет, к дядьке Прохору, поживёт там до осени. Подальше от греха.
– Нет! – вырвалось у Василия. – Не поеду я!
– Поедешь, – отрезал отец. – Или ноги переломаю и сам отвезу. Выбирай.
Мать заплакала, уткнувшись в фартук. Семён с Тарасом довольно переглянулись. Василий сидел на полу, раздавленный, уничтоженный.
Ночью он не спал. Лежал на полатях, глядя в потолок, и слушал, как братья перешёптываются в углу, карауля его. Через маленькое оконце лился лунный свет. Тот самый свет, при котором она сидела на коряге и пела свои тоскливые песни.
«Я приду», – обещал он ей.
Но как прийти, если за ним следят в четыре глаза? Как выполнить обещание, если завтра на рассвете его увезут за тридевять земель?
Василий закрыл глаза. И в темноте, на границе сна и яви, он услышал её голос. Тонкий, печальный, он проникал прямо в душу:
–
Он сел на полатях, обливаясь холодным потом. Сердце колотилось, как бешеное.
Голос смолк. Но он слышал его. Совершенно точно слышал.
Василий посмотрел в угол, где дежурили братья. Семён дремал, привалившись к стене. Тарас клевал носом, но, то и дело вскидывался, оглядывая избу.
Выхода не было. Или почти не было.
Василий осторожно, стараясь не скрипеть, сполз с полатей. Нашарил в темноте старый отцовский тулуп, накинул на плечи. Потом подошёл к печи, где стоял ухват – тяжёлый, железный.
Он не хотел делать это. Но выбора не оставалось.
Удар был точным и страшным. Тарас охнул и сполз на пол, обмякнув. Семён открыл рот, чтобы закричать, но Василий уже навалился на него, зажимая рот ладонью.