Катрин Лучезарная – Та, что пела на болоте (страница 2)

В этот миг луна вышла из-за облака, осветив поляну серебряным светом. Алёна, словно не веря себе, протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, как лёд, но Василий не отшатнулся.

– Ты не боишься? – прошептала она.

– Нет.

– А зря. Во мне теперь сила болотная. Я могу заворожить, утопить, затянуть в трясину. Сама не захочу, а сила поведёт. Иногда я просыпаюсь и не помню, кто я. Только голос Хозяина в голове. Он говорит: "Топи их, топи, они все враги".

– Но ты же помнишь сейчас.

– Сейчас – да. Рядом с тобой – помню. Ты как… живой огонь. Прогоняешь туман.

Они сидели молча, глядя друг на друга. Ночь текла медленно, как болотная вода. Где-то ухнула сова, плеснула рыба, зашуршал камыш. Но здесь, на поляне, было тихо и странно покойно.

Перед рассветом Алёна вдруг встрепенулась.

– Уходи. Скоро взойдёт солнце. Днём я сплю, превращаюсь в корягу, в тину. Не хочу, чтобы ты видел меня такой.

– Я приду завтра, – сказал Вася, поднимаясь.

– Не надо. Опасно. Хозяин может почуять.

– Приду.

Она не ответила. Только когда он уже скрылся в тумане, донеслось тихое:

– Приходи…

Утром Вася вернулся в деревню, когда первые петухи только начали перекликаться. Он был мокрый по пояс, в тине, с диким блеском в глазах. У околицы его перехватил Семён, возвращавшийся с ночного – они с братом рыбу тайком ловили в неположенном месте.

– Ты где шлялся, лешак? – присвистнул он, разглядев Васю. – На болоте был? Сдурел? Там же кикимора!

– Нет там никого, – буркнул Вася, отводя глаза. – Заблудился просто.

Семён не поверил. В его маленьких, колючих глазках зажглось нехорошее любопытство. Он промолчал, но про себя отметил: за младшим братом надо последить. Чует его сердце – встрял Васька в какую-то историю. А истории в их семье лишние никому не нужны.

Глава 3. Материнское сердце

Василий прокрался в избу, когда мать уже хлопотала у печи. Марфа, женщина с острым взглядом и ещё более острым чутьём, подозрительно оглядела младшего сына.

– Где был? – спросила коротко, не оборачиваясь от горшков.

– На реку ходил, – соврал Вася, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Рыбу смотрел, где перемёт ставить.

– Рыбу он смотрел, – фыркнула Марфа. – А чего порты мокрые по самый пояс? В росе, что ли, купался?

– Туман нынче густой, матушка. Весь вымок, пока бродил.

Марфа ничего не ответила, но, когда Вася прошмыгнул на полати, она долго смотрела ему вслед. Сын что-то таил. А она, как любая мать, чувствовала это сердцем. Но лезть с расспросами не стала – всему своё время.

День снова потянулся мучительно долго. Вася работал, не покладая рук, пытаясь заглушить беспокойство. Но мысли, то и дело возвращались к болоту, к зелёным глазам и холодным пальцам, коснувшимся его щеки. Он вспоминал голос Алёны – и сердце замирало.

К вечеру он заметил, что Семён за ним следит. Старший брат не подходил, не заговаривал, но, то и дело бросал колючие взгляды из-под насупленных бровей. Василий понял: надо быть осторожнее.

Он переждал до полной темноты. Дождался, пока отец захрапит на своей половине, братья угомонятся на полатях, мать притихнет за занавеской. И тогда, как тень, скользнул в ночь.

Луна ещё не взошла. Туман стоял такой густой, что в двух шагах ничего не было видно. Но Вася шёл уверенно – ноги сами находили тропу. Казалось, сам лес вёл его, раздвигал перед ним ветки, подстилал мох, чтобы не провалиться в топь.

Алёна ждала его на поляне. Но сегодня она была не одна.

Рядом с ней, на коряге, сидело нечто. Маленькое, горбатое, покрытое тиной и водорослями. Из твари торчали длинные, костлявые руки с когтями, а глаза горели в темноте красными угольками.

– Осторожно, – тихо сказала Алёна, поднимаясь. – Это Кикимор. Мой… сторож. Хозяин приставил.

Тварь зашипела, скаля пасть, полную мелких, острых зубов.

– Человек пришёл, – проскрипела она голосом, похожим на скрежет сухих веток. – Чужа-а-ак. Топи-и-ить?

– Не тронь! – Алёна шагнула вперёд, заслоняя Васю. – Он свой.

– Свой? – Кикимор склонил голову набок, разглядывая парня. – У людей нет своих на болоте. Люди – враги. Люди палки носят, огонь жгут, осину рубят.

– Он не такой. Уходи. Я приказываю.

Тварь нехотя сползла с коряги, но, прежде чем скрыться в тумане, бросила на Васю долгий, предупреждающий взгляд.

– Хозяин узнает, – прошелестела она. – Хозяин всё видит.

Когда Кикимор исчез, Алёна обессиленно опустилась на мох.

– Ты зачем пришёл? Я же просила! Теперь он доложит. Хозяин придёт. И тогда…

– И тогда что? – Вася присел рядом, взял её холодные руки в свои. – Пусть приходит. Я хочу с ним говорить.

– Говорить? – Алёна горько усмехнулась. – Ты не понимаешь. Это не человек. Это древняя сила, ровесница этих трясин. Он не слушает, он берёт. Ты станешь либо его добычей, либо его слугой. Третьего не дано.

– А если у него есть слабость? – не унимался Вася. – Всё, что живёт, всё чего-то боится. Или что-то любит. Даже нечисть.

Алёна посмотрела на него с удивлением.

– Ты странный. Самый странный человек, которого я встречала.

– Может, поэтому я тебя и нашёл? – улыбнулся Вася.

Впервые за всё время на её губах мелькнуло подобие улыбки. Печальной, робкой, но настоящей.

– Ты бы ушёл, – прошептала она. – Пока не поздно. Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня.

– Не уйду.

Они сидели, молча глядя, как в тумане загораются бледные огоньки. Где-то далеко заухал филин, плеснула рыба. Алёна положила голову ему на плечо, и он чувствовал, как от неё исходит холод, но не ледяной, а какой-то живой, трепетный.

– Расскажи мне о себе, – попросила она тихо. – О жизни, о людях. Я почти забыла, как это – быть среди живых.

И Вася рассказывал. О кузнице, о братьях, об отце с матерью, о деревенских праздниках, о запахе свежего хлеба и вкусе парного молока. Он говорил, а она слушала, и в её зелёных глазах загорались искорки памяти.

– Я помню, – шептала она. – Помню, как мать пекла пироги с черникой. Как мы с подружками венки плели на Ивана Купалу. Как в первый раз влюбилась… в проезжего молодца. Глупая была, думала, что он вернётся. Не вернулся.

– А теперь? – спросил Вася, замирая.

– Теперь… не знаю. Теперь во мне только холод и тоска. И ты. Ты пришёл – и холод отступил. Ненадолго, но отступил.

Луна поднялась высоко, осветив поляну призрачным светом. И вдруг воздух вокруг них задрожал. Вода в болоте забурлила, туман заклубился чёрными космами. Алёна вскочила, лицо её исказилось страхом.

– Уходи! Скорее! Он идёт!

Из глубины болота, из самой чёрной трясины, поднималось Нечто. Огромное, бесформенное, состоящее из тины, коряг и гниющих водорослей. В его глубине горели два огромных жёлтых глаза, полных древней, равнодушной злобы.

– Алёна-а-а, – пророкотал голос, от которого задрожала земля. – Ты ослушалась-а-а. Ты привела человека-а-а. Ты забыла-а-а, кто ты тепе-е-ерь?

Вася встал, заслоняя девушку собой. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя смотреть прямо в эти жёлтые глаза.

– Не тронь её! Это я пришёл сам! Я хочу говорить с тобой!

Гулкий, страшный смех прокатился над болотом.

– Говори-и-ить? Человек хочет говори-и-ить с Хозяином? Да ты смеш-ш-шной, человече. Я не говорю. Я беру. Я топлю. Я превращаю живых в мёртвых, а мёртвых – в слуг. Хочешь стать моим слугой, человече?

– Нет. Я хочу выкупить её.