Катрин Лучезарная – Та, что пела на болоте (страница 1)
Катрин Лучезарная
Та, что пела на болоте
Пролог. Болотный свет
Деревня Ключи стояла на семи холмах, окружённая лесами, полями и слухами. Самым старым и самым страшным слухом было болото за Чёрным ручьём. Говорили, что там водятся не просто черти и трясины, а нечто иное, древнее, что помнит ещё те времена, когда первые люди только учились добывать огонь. Но никто не ходил туда проверять. Даже самые отчаянные охотники обходили стороной эту хлябь, полную гнилых пней и тумана.
Но иногда, в те редкие ночи, когда луна вставала полной и низкой, из-за болота доносился звук. Не вой, не плач, а пение. Тихий, тоскливый, такой чистый и прекрасный девичий голос, что у мужиков, случайно его слышавших, сердце щемило до слёз, а жёны потом ревновали к неведомой сопернице ещё месяц.
Звали это явление Кикиморой. Считали нечистью, наваждением, грехом. И запрещали даже думать об этом.
В деревне Ключи жил кузнец Пахом. Мужик он был крепкий, хозяйственный, с руками, полными мозолей, и с душой, закалённой в горне, как добрый клинок. Жена его, Марфа, была под стать – дородная, властная, державшая дом в кулаке. Росли у них три сына.
Старшие, Тарас и Семён, вышли в отца с матерью: коренастые, грубоватые, с тяжёлым взглядом и быстрыми кулаками. Помогали в кузне, славились силой, но и крутым нравом. Девки в деревне их побаивались, хотя и засматривались – женихи завидные.
А младший, Василий, уродился не в семью. Худой, светловолосый, с глазами такими синими и чистыми, что соседи иногда крестились, глядя на него – не подменили ли, мол, в детстве. Силы в руках особой не было, зато была чуткость непонятная. Он слышал то, чего не слышали другие: как трава растёт, как земля под утро вздыхает, как вода в ручье шепчет. Мог зайти в лес и вернуться с полными корзинами грибов там, где другие ничего не находили. Мог унять лошадиный испуг одним прикосновением. И смотрел на мир не как на добычу, а как на… живое существо.
Отец не корил его за мягкость – в кузне и для тонкой работы руки нужны. Но братья насмехались постоянно. «Васюха-бабий угодник», «Васюха-травник», «дурак святой». Вася терпел. Он умел терпеть. Он умел ждать.
Той весной случилась беда. Дочь мельника, Аленка, пошла за клюквой на болото и не вернулась. Искали три дня, обошли все топи – ни следа. Решили, утонула. Мельник запил, мельница встала, вся деревня загудела – не к добру это, не к добру.
Василий той ночью не спал. Он лежал на полатях и слушал, как за стеной свистит ветер. А потом услышал иное. То самое пение. Оно долетало до самой околицы, хотя ветер дул с севера, а болото было на юге. Голос был тонкий, жалобный, и в нём слышалась такая тоска, что у Василия сжалось сердце.
Он встал, накинул зипун и, стараясь не скрипеть дверью, вышел в ночь.
Луна была полной. Трава под ногами блестела от росы. Василий шёл на голос, как завороженный. Он пересёк Чёрный ручей по старому, шаткому лазу, миновал опушку и вступил в край, куда не ступала нога деревенского жителя уже много лет.
Здесь воздух был влажным и тяжёлым, пахло тиной и багульником. Туман стелился по земле белыми космами. А пение становилось всё громче, всё отчаяннее. И вдруг оборвалось.
Василий замер. Он стоял на краю небольшой поляны, где изо мха торчали коряги, похожие на скрюченные пальцы. А на самой большой коряге, у самой воды, сидела Она.
Она была прекрасна. Не той деревенской, румяной красотой, а иной, пугающей и притягательной. Длинные, русые волосы спадали на плечи, спутанные, с вплетёнными в них болотными огоньками. Кожа была бледной, почти светящейся в лунном свете. Глаза – огромные, зелёные, с вертикальными зрачками, как у лесной кошки. Одежда – истлевшее, когда-то белое платье, изодранное в лохмотья.
Она смотрела на него без страха, с каким-то болезненным любопытством.
– Ты слышишь меня, – сказала она, и голос её был тем самым, что он слышал из деревни. – Ты первый, кто пришёл.
Василий не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на неё, и в груди его разгоралось что-то странное, неведомое доселе. Не страх, не похоть, а острая, щемящая жалость, смешанная с восторгом.
– Ты… Аленка? – прошептал он наконец.
– Была, – горько усмехнулась она. – Теперь я… здешняя. Кикимора болотная. Нечисть. Тварь. Меня надо гнать, бить, убить осиновым колом, если сможешь. – В её голосе не было вызова. Была усталость.
– Зачем ты поёшь? – спросил Вася.
– Чтобы не забыть, что была человеком, – ответила она. – Чтобы хоть кто-то знал, что я не просто сгинула. Чтобы… – она замолчала, отвернулась. – Иди домой, пока не пропал. Я не хочу тебе зла. Но моя природа… она может.
Василий не ушёл. Он сделал шаг вперёд, прямо по мокрому мху, приблизился к ней почти вплотную. Протянул руку, но не коснулся. Только заглянул в эти страшные, прекрасные зелёные глаза.
– Как тебя звать теперь? – спросил он.
Она удивлённо посмотрела на него. Потом тихо ответила:
– Меня зовут… как и прежде. Аленой. Только люди забыли.
В этот миг луна скрылась за облаком. Туман сгустился, и видение исчезло. Когда свет вернулся, на коряге никого не было. Только тихо колыхалась вода, да где-то вдали вновь разнеслась тоскливая, прекрасная песня.
Василий вернулся домой под утро, мокрый, продрогший, но с таким огнём в груди, который не могло погасить никакое болото. Он знал, что завтра, как только стемнеет, пойдёт туда снова. Потому что там, среди трясин и туманов, ждала та, которую он только что обрёл и уже не мог потерять.
Глава 2. Тайные тропы
День тянулся нестерпимо долго. Василий ворочал угли в горне, подавал отцу тяжёлые молоты, чинил сбрую – и всё это словно во сне. Перед глазами стояли зелёные глаза с вертикальными зрачками, в ушах звенел тот самый голос, а в груди жгло странное, сладкое беспокойство.
– Ты чего сегодня, как варёный? – рявкнул Тарас, пихая брата плечом. – Мечтаешь, поди, о мельничихе? Так она теперь небось уже на том свете с русалками хороводит.
Семён противно захихикал. Отец Пахом метнул строгий взгляд на старших, но Василия не стал расспрашивать. Тот всегда был себе на уме, авось само пройдёт.
Но не проходило.
Едва солнце коснулось макушек леса, Вася засобирался во двор – дров наколоть, воды принести, дел по хозяйству всегда хватало. А сам краем глаза следил, когда мать уйдёт в хлев, а братья засядут ужинать. Как только вечерний туман пополз по низинам, он незаметно скользнул за околицу и был таков.
На этот раз он шёл смелее. Тропу к болоту он запомнил хорошо – она сама ложилась под ноги, будто вела его. Туман стлался гуще вчерашнего, но среди белой пелены, то и дело вспыхивали бледные огоньки – болотные свечи. В деревне говорили, что это души утопленников блуждают. Вася не боялся. Он чувствовал, что здесь его не тронут.
Алёна ждала его на том же месте – на коряге у тёмной воды. Но теперь она не пела, а сидела неподвижно, подобрав под себя босые ноги, и смотрела на отражение луны в болотной глади.
– Ты пришёл, – сказала она без удивления. – Я думала, приснится.
– Не приснилось, – ответил Вася, присаживаясь на соседний пень. Мох под ним был сырым, но он не чувствовал холода. – Я всё думал о тебе. Как ты тут одна… в темноте.
– Я не одна, – горько усмехнулась Алёна. – Со мной кикиморы, водяные, русалки. Только они не люди. Им не расскажешь, как пахнет свежий хлеб, как мать звала к ужину, как хотелось замуж… – Она запнулась, отвернулась.
– А зачем ты пошла на болото? – тихо спросил Вася. – Все говорят – за клюквой. Но клюкву собирают по осени, а весной тут только трясина.
Алёна долго молчала. В темноте её лицо казалось высеченным из лунного камня.
– За цветком, – прошептала она. – Говорят, в ночь полнолуния на болоте расцветает огненный цвет. Если его сорвать и принести домой, он приманит суженого. Самая красивая девушка в округе выйдет замуж за самого лучшего парня. Глупая я была, деревенская дура. Поверила бабкиным сказкам.
– И что? Нашла цветок?
– Нашла. – В её голосе послышались слёзы. – Только это был не цветок. Это была ловушка. Дух болотный, старый, злой. Он принял облик огня, заманил меня в самую топь, а когда я стала тонуть – предложил сделку. Жизнь в обмен на душу. Навсегда остаться здесь, хранительницей трясин. Я согласилась. Я не хотела умирать. А теперь… теперь я и не живая, и не мёртвая. Так, серединка на половинку.
Василий слушал, и сердце его разрывалось от жалости.
– А если… если я сорву этот цветок? Настоящий? – спросил он вдруг.
Алёна подняла на него изумлённые глаза.
– Дурачок. Цветок – это обман. Его нет. Есть только он – Хозяин болот. Он меня не отпустит. Я его собственность.
– А если договориться с ним?
– С духом? – Она горько рассмеялась. – Ты смешной. Люди с нечистью не договариваются. Её либо боятся, либо изгоняют. Либо служат ей, как я. Другого не дано.
– Но ты же человек, – упрямо сказал Вася. – Ты помнишь, как пахнет хлеб. Значит, в тебе ещё есть душа. Значит, можно что-то сделать.
Алёна посмотрела на него долгим, странным взглядом. В зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое, почти живое.
– Зачем тебе это? Я для тебя – чужой человек. Даже не человек уже. Тьфу, нечисть болотная. В деревне скажут – с ума сошёл, проклянут, изгонят.
– А мне всё равно, – просто ответил Вася. – Ты красивая. И грустная. И поёшь так, что сердце заходится. Я не могу просто уйти и забыть.