Катрин Лучезарная – Голод к луне (страница 3)

– Ты… принес голод, – прозвучал голос. Но звучал он не снаружи, а внутри костей Лёньки, тихим эхом его собственных мыслей. Говорило отражение. – Дай мне. Поделись. Я так давно не чувствовал… вкуса.

Лёнька попятился. Его двойник в зеркале сделал шаг навстречу, но остался за стеклом.

– Я не могу дать тебе ничего, – пробормотал Лёнька.

– Можешь. Взгляд. Внимание. Осознание. Каждый, кто смотрит, кормит нас. Но они смотрят рассеянно. А ты… ты видишь по-настоящему. Твой голод делает зрение острым. Дай мне посмотреть твоими глазами. Хоть на мгновение.

Отражение прижало ладони к стеклу изнутри. Место соприкосновения пошло трещинами, но не рассыпалось.

– Откройся. И я помогу тебе. Я знаю, куда ведёт твоя нить. Я вижу Дорогу во сне. Она проходит через самый центр. Там, где спит Старейшее Зеркало. Оно отражает не лица, а… суть. Пустоту. Или полноту. Оно покажет тебе, что ты такое на самом деле. Хочешь знать?

Соблазн был опасным и сладким. Узнать, что он такое? Почему он хочет луну? Что за голод его гложет? Он сделал шаг вперёд, рука сама потянулась к холодному стеклу.

В этот момент вкус апельсина на его языке, почти угасший, вспыхнул с новой силой – жгучей, кисло-сладкой вспышкой реальности. Он моргнул и увидел: за его собственным отражением, в глубине зеркального сна, стояли другие фигуры. Десятки, сотни. Все с его лицом. Все с одинаково голодными, пустыми глазами. Они теснились, толкались, жадно смотря на него, на живого. Они были его отражениями, пойманными и застрявшими здесь в разное время, может быть, из разных поворотов Дороги. И все они хотели одного – выбраться. Занять его место.

Лёнька рванул руку назад.

– Нет, – прошептал он. – Я не твоя еда.

Лицо в зеркале исказилось обидой и яростью.

– Тогда стань нашей! – прошипело оно, и голос стал множественным, наложенным сам на себя.

Стекло овального зеркала затрещало. Трещины поползли быстрее. И не только в нём. Все ближайшие зеркала начали вибрировать, издавая тонкий, леденящий душу звон. Отражения в них просыпались, поворачивали головы в его сторону. Их внимание было похоже на давление. Воздух стал вязким, как мёд.

Клубок дёрнулся и покатился прочь от площадки, вглубь зеркальной чащи. Это был единственный путь.

Лёнька побежал, пригнув голову, стараясь не смотреть по сторонам. Но избегать взглядов было невозможно. Со всех сторон на него смотрели они. Иногда это были он сам. Иногда – бабка, но с холодными, чужими глазами. Иногда – тени Сторожа. Зеркала ловили его образ, копировали, искажали и выбрасывали ему вслед эти искажённые копии, которые тянулись к нему из глубины стекла.

– Останься с нами!

– Дай нам твою твердость!

– Ты всего лишь отражение того, кто был до тебя!

Звон нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Некоторые зеркала, самые хрупкие, начали лопаться. Но осколки не падали. Они зависали в воздухе, остриём наружу, поворачиваясь, как стрелки компасов, в его сторону. И понеслись за ним, осыпая серебристой, острой пылью.

Он бежал, петляя между гигантскими зеркальными полотнами, видя мелькание своего перекошенного страхом лица десятки раз в секунду. Голод внутри него, затравленный, загнанный в угол, вскипел ответной яростью. Он вырвался наружу не через рот, а через кожу – холодным, лунным сиянием, тем самым, что он выпил. Свет окутал его тусклым ореолом.

И случилось неожиданное. Зеркала, которых касался этот свет, затихали. Их звон смягчался, отражения в них затуманивались, возвращаясь в сон. Его сияние было для них слишком сильным, слишком реальным, слишком принадлежащим Дороге. Оно обжигало их сонную сущность.

Осколки, летящие за ним, один за другим падали на невидимый пол, теряя агрессию.

Лёнька, задыхаясь, замедлил бег. Он шёл теперь, и светящийся ореол вокруг него пульсировал в такт бешеному сердцебиению. Зеркала по сторонам почтительно молчали, лишь изредка вздрагивая во сне. Он понял. Его голод, его проклятие – было и его защитой. Он был частью этой логики. Частью правил этой безумной игры.

Нить привела его в самый центр зала. Здесь не было хаоса. Здесь царил порядок, почти священный. В круглой пустоте, окруженной кольцом самых древних, потрескавшихся, покрытых паутиной зеркал, стояло Одно.

Старейшее Зеркало.

У него не было рамы. Его края были неровными, будто его выковали из самой первой тьмы, а затем отполировали до блеска светом первых звёзд. Поверхность не была стеклянной. Она была подобна спокойной воде в колодце, уходящем в никуда. В ней не отражался зал, не отражался Лёнька со своим сиянием. В ней была… глубина. Бесконечная, тянущая в себя глубина.

И в этой глубине что-то было. Не образ. Не форма. А присутствие. Недружелюбное, древнее, равнодушное. Присутствие самой Луны? Или того, что на ней живёт? Или того, что она отражает?

Клубок нити лежал у самого подножия этого зеркала. Его конец дрожал и тянулся прямо к поверхности, сливаясь с ней, будто он всегда был её частью.

«Оно покажет тебя», – эхом прозвучали в голове слова его двойника.

Лёнька подошёл ближе. Его сияние гасилось близостью Старейшего Зеркала, втягивалось в ту глубину. Он заглянул внутрь.

И увидел.

Он увидел не мальчика. Он увидел пустоту, терзаемую голодом. Увидел чёрный провал в форме человека, по краям которого мерцал украденный лунный свет. Увидел, как из этой пустоты тянутся тонкие, паутинные нити к другим таким же провалам в иных зеркалах, в иных мирах – к другим Лунопрядам, обреченным. И увидел, как в самой далёкой точке этой паутины, в самом сердце тьмы, мерцает крошечная, холодная, невероятно далёкая и невероятно близкая точка. Сердцевина. Источник вкуса. Истинная Луна, скрытая за луной небесной.

И он понял, что должен дойти. Не из-за голода. А потому что он уже был частью паутины. Остановка означала быть съеденным пауком, который сидит в центре. А движение… движение давало шанс.

Нить от его груди натянулась и вошла в зеркало. Дорога вела дальше. Сквозь него.

Лёнька вдохнул полной грудью, в последний раз почувствовав вкус апельсина, как прощальный поцелуй солнца. Затем он поднял прялку, как посох, и шагнул в неподвижную, холодную поверхность Старейшего Зеркала.

Вход был не резким погружением, а растворением. Мир зеркал, его сияние, его страх – всё это растянулось, истончилось и отступило.

Он упал. Но не вниз. Вовне.

Он лежал на спине, и над ним простиралось бескрайнее небо, усыпанное звёздами. Но это были не те звёзды. Они были слишком яркими, слишком близкими. Они не горели, а смотрели. Холодными, бездушными, всевидящими очами. А посередине этого неба, огромная, заполняющая пол-мира, висела Она.

Луна.

Не спутник Земли. А настоящая. Её поверхность была не кратерами, а узорами, похожими на морозные цветы на стекле, и эти узоры медленно, гипнотически двигались. От неё исходил тот самый запах – пыльных дорог, старого серебра и тишины. Голод в Лёньке взревел, затопив всё остальное, звериным, всепоглощающим рёвом.

Он поднялся на локти и огляделся. Он лежал на чём-то плоском, твёрдом и холодном. Вокруг, насколько хватал глаз, расстилалась идеально ровная, тёмная, полированная поверхность, отражавшая звёздное небо и гигантскую Луну. Он был на каком-то бесконечном помосте, посреди ничего.

И тут он услышал скрежет. Знакомый скрежет железа о камень.

Он медленно повернул голову.

В сотне шагов от него, у самого горизонта этого странного мира, стоял Сторож. Но теперь он был не тенью. Он был плотным, монументальным. Существо из тёмного, потрескавшегося камня и ржавого металла, с слишком длинными руками, которые заканчивались сверкающими лезвиями. Его лицо было просто углублением в камне, в котором горели две тусклые, зелёные точки. Оно смотрело на Лёньку.

И делало первый, неторопливый шаг в его сторону. Земля (или что это было) слегка вздрогнула.

Прялка в руке Лёньки внезапно стала тёплой. Он посмотрел на неё и увидел, что его серебристая нить, выходящая из груди, теперь тянется не назад, а прямо вверх. К огромной, недосягаемой Луне.

Он был здесь. В самом сердце своей дороги.

Между ним и его целью стоял только вечный, ненасытный Голод в обличье Сторожа.

Глава 5. Помост под взглядом Луны

Шаги Сторожа были не быстрыми, но неотвратимыми. Каждый удар каменной ступни о полированную поверхность отдавался в костях Лёньки низким гулом, будто бил в гигантский колокол, закопанный глубоко под миром. Расстояние между ними сокращалось с пугающей чёткостью метронома.

Лёнька вскочил на ноги. Бежать? Куда? Помост был бесконечным и пустым. Прятаться – не за что. Оставалось только смотреть. Смотреть на приближающуюся тень своего собственного голода, вывернутого наизнанку и вооружённого до зубов.

«Он любит, когда что-то падает», – вспомнились слова старика.

Падать. Лёнька посмотрел под ноги. Чёрная, зеркальная поверхность отражала Луну и звёзды, создавая иллюзию, что он стоит на самом краю бесконечной вертикальной пропасти. Лёгкое головокружение охватило его. А если шагнуть в сторону? Упасть в это отражение?

Сторож, казалось, прочитал его мысли. Одно из его лезвий медленно поднялось и указало на Лёньку, а затем плавно опустилось, ткнув остриём в пол. Звук был не металлическим, а… влажным, глубоким, будто лезвие вошло не в камень, а в плоть. Из точки удара по поверхности мгновенно побежала паутина трещин. Но это были не трещины на стекле. Это были трещины на небе, отражённые внизу. В каждой щели клубилась и шевелилась тьма, гуще ночи.