Катрин Лучезарная – Голод к луне (страница 4)

Он показывал: падение здесь – не возвращение. Падение здесь – попадание в изнанку, в сырую подкладку реальности, где нет ни света, ни формы, только вечный голод без объекта.

Нет. Бегство было ловушкой.

Лёнька посмотрел на прялку в своей руке. Она грелась, как живая. Он вспомнил, как в зале зеркал его собственный лунный свет усмирял их. Этот свет был его частью, оружием, которое он ещё не научился держать.

Сторож был уже в пятидесяти шагах. Теперь Лёнька различал детали: потёртости на каменной «коже», похожие на древние письмена; ржавые потеки на металле, будто оно когда-то кровоточило; и те две зелёные точки-глаза, в которых не было мысли, только безостановочное, машинальное влечение.

Тридцать шагов.

Лёнька глубоко вдохнул. Он не знал, как сражаться. Он знал, как хотеть. Как желать. Это было единственное, что он умел по-настоящему. Он сосредоточился на своём голоде – не на паническом, животном страхе, а на том, глубоком, тоскливом желании, которое заставляло его годами смотреть на небо. Он впустил его внутрь, позволил заполнить каждую клеточку, вытеснив страх. Холодная дрожь в кончиках пальцев стала острее, превратившись в лёгкое, болезненное покалывание.

Из его кожи снова начал сочиться свет. Тусклый, неровный, но его. Он окутал его, как плащ.

Сторож в двадцати шагах замедлился. Зелёные точки глаз сузились. Существо подняло голову и… понюхало воздух. Каменная грудь вздыбилась. Казалось, этот свет не отпугивал его, а наоборот, будоражил, делая вожделеннее добычу.

– Свет… – прогремел голос. Это был скрежет валунов, перетирающих друг друга в глубине земных разломов. – Мой. Верни.

Пятнадцать шагов.

Лёнька отступил назад, не сводя глаз с чудовища. Его пятка наткнулась на что-то. Он едва не упал, посмотрел вниз. Это был его собственный клубок. Серебристая нить, всё так же тянущаяся от его груди к Луне, лежала аккуратно свернутой на чёрном полу.

Идея пришла мгновенно, отчаянная и безумная. Он не умел сражаться. Но он умел прясть. А что, если нить – не только проводник, но и пута?

Десять шагов. Сторож занес одно лезвие для широкого, размашистого удара.

Лёнька бросился вниз, не к лезвию, а в сторону. Он схватил клубок и, вскочив на ноги, с диким криком, в который вложил всю свою тоску, ярость и голод, швырнул его не в Сторожа, а вверх, в сторону Луны.

– ЛОВИ! – закричал он не Сторожу, а Дороге. – ВОЗЬМИ ЭТО!

Клубок размотался в воздухе серебряной молнией. Но он не полетел к Луне. Нить, всё ещё прикреплённая к Лёньке, натянулась как струна, и весь полёт превратился в дугу. Клубок описал широкий круг и со свистом понёсся за Сторожа.

Существо повернуло каменную голову, следуя за траекторией. Его внимание на миг отвлеклось.

Этого мига хватило. Лёнька, из последних сил, дернул нить на себя и в сторону, оббегая Сторожа по дуге. Светящаяся нить натянулась в воздухе, создавая низкий, звенящий барьер между ним и чудовищем.

Сторож, вернув взгляд на Лёньку, шагнул вперёд – прямо в нить.

Раздался звук, похожий на режущуюся сталь, смешанный с шипением раскалённого металла, опущенного в воду. Нить не порвалась. Она впилась в каменную ногу Сторожа, как раскалённая проволока в масло. От точки контакта поползли трещины, но не тёмные, а светящиеся, серебристые, как его нить.

Сторож издал первый звук, похожий на боль – низкий, скрипучий рёв. Он отпрянул, вырвав ногу. Кусок камня остался висеть на нити, медленно испаряясь серебристым дымком.

Это работало. Нить могла резать его сущность.

Но цена была ужасна. В тот момент, когда нить впилась в Сторожа, Лёнька почувствовал, как тот же самый, безумно знакомый голод – но чужой, пустой и холодный – хлынул по нити обратно, в его собственную грудь. Это было похоже на вливание жидкого азота прямо в сердце. Он вскрикнул, его собственный свет померк.

Сторож, несмотря на рану, снова двинулся вперёд. Теперь в его движениях была ярость. Зелёные глаза пылали. Он понял, что добыча может кусаться, и это лишь разожгло его.

Лёнька, едва держась на ногах, отступал, сматывая нить обратно в клубок. Его разум лихорадочно работал. Прямое противостояние убивало его. Нить ранила Сторожа, но и соединяла их, позволяя тому голоду течь в обе стороны. Он не мог отрезать её – это был его путь, его связь с Луной.

Нужно было не резать, а… связать.

Он посмотрел на прялку. Инструмент для прядения. Для создания узлов, петлей, сетей.

Сторож был уже близко, занося оба лезвия для сокрушительного удара «клещами».

Лёнька сделал единственное, что пришло в голову. Он не стал бросать клубок. Он взял конец нити, выходящей из прялки (а она, казалось, была бесконечной), и, вспомнив, как бабка показывала ему простейшую петлю, на лету сделал узел-удавку. Не для броска. Он знал, что не попадёт.

Он накинул петлю на остриё прялки, как на крюк.

И затем, собрав всё своё мужество, он не отпрыгнул от удара, а ринулся навстречу Сторожу, прямо в смертельную ловушку из двух сходящихся лезвий.

Он проскочил между ними в последний миг, чувствуя, как ветер от удара режет щёку. Он оказался прямо перед каменным телом, в зоне, где длинные лезвия были бесполезны. Он занес прялку и с криком вонзил её остриё не в тело Сторожа, а в ту самую светящуюся трещину на его ноге, оставленную нитью.

Прялка вошла с глухим стуком, будто в сырое дерево.

И Лёнька начал прясть. Не из себя. А из него.

Он крутанул веретено.

Светящаяся трещина на ноге Сторожа взорвалась серебристыми прожилками. Они поползли вверх по каменной конечности, как молнии, но не разрушая, а… преобразуя. Камень там, где проходили прожилки, становился прозрачным, стеклянным, и внутри было видно медленное, тягучее течение того самого зелёного, голодного света, что горел в его глазах.

Сторож замер в неестественной позе. Рёв превратился в нарастающий, невыносимый гул – гул пустоты, которую насильно заполняют чуждой ей материей. Его лезвия опустились, вонзились в пол. Он пытался вырвать ногу, но прожилки света сковывали его, как корни.

Лёнька чувствовал, как его собственная сущность, его лунный свет, вытягивается через прялку, смешиваясь с чужим голодом. Это было невыносимо. Это было как отдавать свои внутренние органы, свои воспоминания, свой вкус апельсина. Он терял себя, превращаясь в инструмент, в мост между двумя видами голода.

Но он не отпускал прялку. Он крутил и крутил веретено, запечатывая Сторожа в кокон из собственной же преобразованной сущности.

Наконец, гул прекратился. Сторож застыл как статуя, одна его нога и часть туловища превратились в полупрозрачный, мерцающий изнутри зелёным и серебряным светом кристалл. Он больше не двигался. Его глаза погасли.

Лёнька вырвал прялку и отполз на несколько шагов, падая на спину. Он был пуст. Выжат досуха. Его собственный свет потух. Во рту не было ни вкуса апельсина, ни вкуса лунного мёда – только пепельная горечь утраты. Он лежал и смотрел в огромное, равнодушное лицо Луны.

Он победил. Но победа ощущалась как поражение. Он отдал часть себя, чтобы сковать чудовище. Сколько таких битв впереди? Хватит ли его, чтобы дойти?

Он медленно поднял голову. Его серебристая нить, всё ещё прикреплённая к груди, снова тянулась к Луне. Она была тоньше. Бледнее. Но она вела вперёд.

А впереди, на краю помоста, где бесконечная чёрная поверхность встречалась с не менее бесконечным небом, он увидел силуэт. Не монстра. Не Сторожа. Человеческий силуэт. Кто-то сидел, свесив ноги в бездну, и смотрел на Луну.

Лёнька зажмурился, потом снова открыл глаза. Силуэт не исчез.

Это был кто-то ещё. Кто-то на Дороге.

Он встал, шатаясь, поднял свою потускневшую прялку и, волоча за собой источенную нить, пошёл навстречу незнакомцу.

Путь продолжался.

Глава 6. Сидящий у края

Силуэт не двигался, словно был частью пейзажа – тёмным штрихом на фоне бескрайней, утыканной звёздами пустоты и гипнотизирующей Луны. Лёнька шёл медленно, волоча ноги. Каждый шаг отдавался в его опустошённом теле глухой болью. После битвы со Стором он чувствовал себя вывернутым наизнанку, высушенной шкуркой. Его знаменитый голод притих, придавленный усталостью и странной, горькой сытостью от поглощённого им самим чужого отчаяния.

По мере приближения детали проступали. Это была женщина. Или то, что её напоминало. Она сидела, поджав колени, обернувшись в нечто вроде плаща, сшитого из множества лоскутов – одни были темнее ночи, другие тускло серебрились, словно выгоревшие на лунном свете. Её волосы, седые и очень длинные, лежали распущенными на чёрной поверхности помоста, сливаясь с ней. Рядом с ней лежала прялка. Но не такая, как у него. Её прялка была из тёмного, почти чёрного дерева, и веретено её было кривым, словно сучок.

Лёнька остановился в нескольких шагах, не решаясь нарушить тишину. Женщина не обернулась.

– Подходи ближе, – сказала она. Голос у неё был низким, потрёпанным, как старая дорожная пыль. – Ты шумишь. Твоя нить скребётся о камень. И пахнешь страхом, и победой. Очень молодой запах.

Лёнька сделал ещё шаг.

– Кто вы?

– Та, кто устала, – она наконец повернула к нему голову. Лицо её было изрезано морщинами, но не от старости, а от бесконечного напряжения, будто она вечно всматривалась в слишком яркий или слишком тусклый свет. Глаза были того же мутно-аквамаринового цвета, что и у старика-коллекционера, но без его отстранённого любопытства. В них была лишь усталость до самого дна. – И та, кто видела, как ты справился со Стражем. Необычно. Глупо. Почти самоубийственно. Но… изобретательно.