Катрин Лучезарная – Голод к луне (страница 2)

Он обернулся. Там, где должен был быть выход, висело то же самое зеркало, но теперь оно отражало не его комнату, а иную – пустую, запылённую, с призрачными силуэтами мебели под простынями. И в этом отражении у самого стекла, медленно проводя по нему чем-то тёмным и длинным, стояла фигура. Безликая, вытянутая, состоящая из сгустившейся тени и того самого запаха влажной земли и старого железа.

Сторож.

Он был здесь. По эту сторону.

Клубок у ног Лёньки дёрнулся и покатился по полу в темноту, разматываясь. Путь был проложен. Бежать было некуда, кроме как вперёд.

Лёнька поднял прялку, сжал её, как оружие (а может, это и было оружие?), и сделал шаг навстречу пыли замершего времени. Он должен был дойти. Он должен был найти следующую точку. Следующий глоток.

Чтобы насытить голод. Или чтобы голод окончательно съел его.

Глава 3. Коридор просачивающегося времени

Коридор был бесконечным. Или таким казалось. Шаги Лёньки глухо отдавались в рыхлой тишине, будто его окружал не строительный материал, а спрессованный войлок веков. Воздух был неподвижным и густым, им было тяжело дышать. Застывшая пыль кололась в ноздрях, каждый кристаллик – острый и безвременный.

Клубок катился перед ним, его серебристый свет боролся с удушающим полумраком, отбрасывая прыгающие тени. Эти тени были неправильными. Они тянулись не от лампы, а от самого Лёньки, от прялки в его руке, и изгибались под неестественными углами, будто пытались оторваться и уползти в сторону.

Он не решался оборачиваться. Чувство, что за спиной, в десяти шагах, стоит та самая вытянутая фигура и просто наблюдает, было острее любого звука. Он лишь краем глаза ловил движение – мелькание чего-то тёмного в висящей пыли, будто тень от его собственной тени.

Клубок вдруг резко дернулся в сторону и остановился у одной из стен, обитых тканью. Здесь обивка была особенно потертой, почти истлевшей. Нить от клубка натянулась и уперлась прямо в бархатную поверхность, как палец, указывающий на невидимую точку.

Лёнька замер. Что теперь? Пройти сквозь стену?

Он осторожно протянул руку, не прялку, а ладонь. Пальцы утонули в ткани. Она не была твердой. Она была густой, как кисель, холодной и вязкой. Он почувствовал покалывание, и в голову хлынули обрывки чужих воспоминаний, не своих, не лунных, а простых, человеческих, но утраченных:

Звон разбитого стекла. Горький запах полыни. Смех девчушки, которая давно выросла и забыла этот смех. Выцветшая лента на старом сундуке.

Это была память самого Дома. Память, которая просочилась сквозь обои в этом странном месте между мирами.

«Протори путь», – вспомнил он слова бабки. Прялка была не только для прядения, но и для прохождения.

Он взял прялку за веретено и, как шило, аккуратно ткнул острым концом в то место, куда указывала нить. Бархат затрещал, будто рвалась не ткань, а сама плёнка реальности. Разрез получился ровным, без бахромы. Из него пахнуло другим воздухом – пахнущим пылью, но живой пылью библиотек, сухими цветами и слабым ароматом яблочной пастилы.

За разрезом виднелась комната. Не его комната. Маленькая, заставленная книгами и заваленная хрустальными безделушками. В кресле-качалке у окна, завешенного плотной шторой, сидел старик. Он был не призраком, а плотным, материальным. Он чистил апельсин, и длинная-предлинная цедра спиралью падала в стоящую на полу чашу. Он не смотрел на Лёньку, но говорил, ровно и спокойно, будто ждал его:

– Зашнуровался в нашу паутину, паучок? Осторожнее, нить порвёшь – упадёшь. И Сторож подберёт. Он любит, когда что-то падает.

Лёнька стоял на пороге разреза, одной ногой в тёмном коридоре, другой – в этой уютной, застывшей комнате.

– Кто вы? – выдавил он.

– Смотритель. Коллекционер. Пленник – смотря с какой стороны посмотреть. – Старик отломил дольку апельсина, но не съел, а положил на раскрытую книгу на столике. – Я собираю вещи, которые мир теряет на поворотах. Вздохи, не долётевшие до ушей. Тени от угасших звёзд. И… кусочки дорог, подобной твоей. Садись. Он не войдёт сюда. Пока ты не разорвёшь нить.

Лёнька сделал шаг внутрь. Разрез сзади него не исчез, но стал похож на тёмную картину, висящую в воздухе. Он чувствовал, как сквозь него тянется та самая серебристая нить, связывающая его с клубком, с прялкой, с домом.

– Он… Сторож… что он такое?

– Голод, – просто ответил старик, наконец подняв на него глаза. Глаза были цвета мутного аквамарина, слишком ясные для такого старого лица. – Тот самый, который ты носишь в себе. Только вывернутый наизнанку. Ты голоден по Луне. Он голоден по тем, кто посмел к ней прикоснуться. Ты – нарушитель диеты вселенной, мальчик. А он – её белые кровяные тельца. Только очень, очень злые.

– Я не хотел… я просто…

– Хотел, – старик улыбнулся. Его улыбка была печальной и понимающей. – Очень сильно хотел. Это и есть билет на эту дорогу. Сильное, неукротимое хотение, направленное на запретную полку. Твоя бабка знала. Она припасла тебе инструмент. Древний. Для Лунопрядов.

– Лунопрядов?

– Тех, кто прядут нити из лунного света и ткут из них дороги между мирами. Их почти не осталось. Их съели. – Он кивнул в сторону тёмного разреза. – Или они сами стали Сторожами от отчаяния.

Лёнька сжал прялку так, что кости побелели.

– Что мне делать?

– Идти до конца. Найти сердцевину. Съесть её. Или быть съеденным. Другого выбора Дорога не даёт. Она как поток: он либо несёт тебя, либо ты тонешь. – Старик вздохнул и указал на дольку апельсина на книге. – Возьми. Это не еда. Это память о солнце. Она даст тебе немного твёрдости. Там, куда ты идёшь, твёрдого мало. Всё течёт, всё обманчиво.

Лёнька медленно взял дольку. Она была тёплой и пахла так ярко, так вызывающе-обычно, что на глаза навернулись слёзы. Он положил её в рот. Вкус был взрывным. Вкус лета, безопасности, простого счастья. И на миг дрожь в костях утихла, вытесненная этим теплом.

– Спасибо, – прошептал он.

– Не благодари. Всё имеет цену. Теперь твоя дорога будет пахнуть апельсинами. И ему, – старик кивнул в сторону коридора, – этот запах ненавистен. Это маленькое преимущество. Теперь иди. Твой клубок разматывается дальше. Он ведёт тебя к следующей прорехе. К «Месту, где спят зеркала». Будь осторожен со своим отражением там. Оно может оказаться голоднее тебя.

Лёнька кивнул, повернулся к темному разрезу. За спиной старик снова принялся чистить апельсин.

– И, мальчик! – окликнул он его. Лёнька обернулся. – Не теряй прялку. Без неё ты не спрядешь обратный путь. Если захочешь вернуться.

Обратный путь. Мысль о том, что можно вернуться, ударила в грудь надеждой, острой и болезненной. Он снова шагнул в холод и тишину коридора.

Разрез затянулся сразу, как только он вытащил свою светящуюся нить. Комната со стариком исчезла, будто её и не было. Но во рту оставался вкус апельсина. И впереди, в конце коридора, тусклая лампочка вдруг мигнула и осветила то, чего раньше не было: большую, старинную дверь, обитую потускневшей медью. Клубок неподвижно лежал перед ней.

Дверь была приоткрыта. Из щели струился не свет, а такое же серебристое сияние, какое было в его кружке. Сияние было холодным и бездонным.

Это было оно. «Место, где спят зеркала».

И из-за этой двери, сквозь щель, доносился звук. Тихий, ритмичный, гипнотический.

Стук. Стук. Стук.

Как будто чьё-то отражение, запертое внутри, нетерпеливо стучало по стеклу, желая выйти. Или заманивая внутрь.

Глава 4. Место, где спят зеркала

Дверь отворилась беззвучно, поддавшись легкому толчку. Стук прекратился, сменившись напряженной, звенящей тишиной. Лёнька переступил порог.

Его охватило ощущение бесконечного падения в горизонтальной плоскости. Он стоял в гигантском зале, чьи границы терялись в серебристой дымке. Но это был не туман. Это была взвесь спящего света.

Зеркала. Их были тысячи. Они висели в воздухе без поддержки, лежали на невидимых поверхностях, стояли под причудливыми углами, прислонившись друг к другу. Одни – в пышных, закрученных рамах, покрытых патиной. Другие – просто осколки с острыми, ядовитыми краями. Третьи напоминали поверхности спокойных озер в свинцовых багетах. И все они спали.

Их сон был виден. Отражения в них были нечеткими, расплывчатыми, как под толстым слоем льда. Там медленно двигались тени забытых жестов, мелькали цвета утраченных сцен, проплывали обрывки лиц, которые никто уже не помнил. Воздух был наполнен шепотом – не звуком, а самой его идеей, ворчанием снов не-существ.

Клубок, докатившись до центра небольшой площадки перед Лёнькой, замер. Серебристая нить от него всё так же тянулась назад, в коридор, и вперёд – она уходила вглубь этого леса зеркал, петляя между ними.

«Будь осторожен со своим отражением», – вспомнил Лёнька слова старика. Он посмотрел на ближайшее зеркало – овальное, в раме из черного дерева. В нём, в глубине сна, копошилось что-то бесформенное. Он сделал шаг, и его собственный силуэт, бледный и дрожащий, проступил на поверхности сна, как пятно.

И тут же все зеркала в радиусе десяти шагов вздохнули. Стекла слегка вздулись и опали, будто грудь спящего. Отражения в них стали четче. В овальном зеркале его собственный образ проявился полностью, но это был не он. Это существо имело его черты, но глаза были слишком большими и пустыми, а рот – подчеркнуто мягким, влажным, голодным. Его двойник уставился на него и медленно поднес палец к губам. Не в жесте «тише», а как будто пробуя кожу на вкус. Потом оно улыбнулось. В улыбке было столько тоски и ненасытности, что Лёньку бросило в дрожь.