Катерина Спарнс – Космическая оранжерея (страница 4)

– Я все думаю про того ребенка, – быстро откликнулся тот, не поднимая глаз.

– Да? Что тебя так впечатлило?

– Мне кажется, он очень сильно отличается от нас. Ты сказал, что может быть, мы с ним встретимся на службе. Но представляешь, насколько он другой? Ты когда‑нибудь думал, как это, быть рожденным от женщины и жить в семье из нескольких человек? С отцом и матерью, и, возможно, братьями и сестрами? И когда эти люди тебя воспитывают, наказывают, кормят…

Эмур пожал плечами.

– Наверное, все об этом в какой‑то момент задумываются. Например, когда впервые про живородящих узнают. Ты прав, такое начало может оставить след на всю жизнь. Кроме того, поскольку он рожден нелегально, не известно, какой там набор генов и какие проблемы со здоровьем. Он, может, и не доживет до возраста, чтобы начать служить. Да и, если уж на то пошло, само общение с ним опасно, у него могут быть любые инфекции и любые болезни, по‑хорошему его надо было сразу в изолирующий бокс упаковывать, а не в салон сажать. И если у такого сильный собственный иммунитет, его счастье, а иначе в любой момент от простуды умрет, да и все.

– Ну нет, – рассудительно ответил Виас, – все-таки теперь он будет гражданином Лиги, а у нас неплохая медицина. Помощник уж, наверное, справится с его болезнями.

Эмур пристально глянул на него.

– Насколько я помню, у тебя высокий репродуктивный рейтинг. Тебе ничто не мешает получить лицензию на рождение ребенка. Давай, Виси, ты у меня будешь первым знакомым с живорождением, это интересно.

Тот вздрогнул, сильно покраснел и взглянул офицеру в глаза.

– Да что ты такое говоришь, – пробормотал он.

Эмур очень старался не улыбнуться.

– Ну а чего. Все же можно сделать легально, не как родители этого бедного мальчика, которые прятали его неизвестно где, а после и совсем потеряли. Государство тебе разрешит. Ведь ты же сдаешь сперму, а так поучаствуешь в процессе сам, и заодно узнаешь, что такое воспитание в семье. Отцом семейства станешь.

Виас, опустив голову, ковырял еду, краска с его лица не сходила.

– Престань, пожалуйста.

Эмур рассмеялся, давая понять, что прежде сказанное было провокацией.

– А вот будь с нами сейчас кто‑то живородящий, ты потерял бы с десяток баллов социального рейтинга за свое смущение. Надо уважать чужой законный выбор, Виси. И надо рассматривать все возможности, которые тебе доступны, мало ли, в чем ты найдешь счастье.

Виас улыбнулся и покачал головой.

– Подловил. Но я не стану отрицать, что думал об этом. Это тем интереснее, что очень трудно примерить на себя. Но, когда такой выбор есть, не размышлять о нем невозможно. Хотя, меня полностью устраивает мое происхождение и то, как меня воспитали. Да и пару под создание семьи с детьми найти… не просто.

При упоминании пары Эмур на мгновение впал в задумчивость, его взгляд остановился в одной точке на лице собеседника так, как будто он мыслями был где‑то далеко. Виас это заметил и отвел глаза.

– Ну да, – сказал Эмур, прерывая эту паузу. – Нас воспитывали в Школе в коллективе ровесников. С рождения мы видели только ровесников, и еще воспитателей. Помнишь, Виси, как мы в детстве относились к воспитателям?

Они были разного возраста, капитан на десяток земных лет старше очень юного лейтенанта, но оба невольно улыбнулись воспоминаниям и друг другу. Некоторые вещи, ко всеобщему удовольствию, не менялись.

– Только став взрослым, я понял, что воспитатели были сами обычными гражданами, просто настоящими специалистами, хорошо обученными и на своем месте. Но тогда они представлялись какими‑то высшими существами, недосягаемыми, самыми добрыми, прекрасными и вообще великими. За их внимание боролись, о том, чтобы заслужить их похвалу, мечтали. Мне кажется, все дети в начале второго возраста обожают воспитателей. А после уже психотерапевтов, а как наступает третий возраст – и друг друга, – Эмур рассмеялся искренне и весело, было видно, что ему доставляет удовольствие возвращаться мыслями к детству.

– Мне кажется, я до сих пор не до конца избавился от влюбленности в воспитательницу, которая вела нас почти до профессиональной подготовки, – застенчиво сказал Виас, погрузившись в грезы.

– Ничего себе, а у нас их часто меняли. Я очень переживал и думал, что это делают специально, чтобы мы не привыкали. Но страдал ужасно, подолгу рыдал из‑за каждого расставания. Мой пси даже начал ругать меня за это.

– Сурово, – посочувствовал Виас. – Я думаю, нет правила на этот счет, просто вашей группе не повезло.

– Кроме воспитателей, были ведь еще и друзья, с которыми вместе росли. Ты своих помнишь?

– Не особо, – он немного задумался, глядя вдаль и прикусив вилку. – Дружбы как таковой я тогда не знал. Был даже один эпизод… – он смутился и потупился. – Стыдно рассказывать, зря начал.

Эмур молчал и смотрел на него не отрываясь. Виас поднял взгляд, увидел это внимательное ожидание, вздохнул и продолжил:

– Не так интересно, как ты, может, ожидаешь. И мне не приятно об этом вспоминать, поэтому я зря проговорился.

Он еще немного помолчал.

– Ты же знаешь, что мы в Школе должны были быть «все для всех». Дружить со всеми, вести себя доброжелательно… И для меня это проблемой не было. Я любил нашу группу и воспитателей, совершенно искренне. Я переживал, что кому-то из детей не удавалось найти общий язык с кем-то, и даже иногда пытался таким помочь. Ну и представь мое удивление и даже обиду – хоть мне и стыдно в этом признаться, когда это обернулось против меня.

Теперь он поднял взгляд и продолжил, словно бы ободрившись молчаливым вниманием Эмура и глядя ему в глаза:

– Сам эпизод был таким. В нашу группу перевели троих ребят – знаешь, как Помощник иногда делает, наверное, чтобы коллективы обновить и разнообразия добавить в общение. Два парня и девочка, люди. И они полностью поменяли нашу обстановку, которая была до их появления очень спокойной и мягкой. Это я, уже повзрослев, понял, что таким образом Помощник дал им последний шанс на исправление. А в детстве – мы тогда были едва ли подростками, – я только поразился, насколько ровесники могут быть недобрыми и агрессивными. И я стал одним из первых, на кого они обратили свою злость. И последним. Потому что после того, как я попал на больничную койку, они из группы исчезли, никто их больше не видел.

Эмур присвистнул, но ничего не сказал.

– Не буду тебе рассказывать в подробностях, Эм, что там произошло, лишний раз вспоминать не хочется. Травмы у меня были несущественными, вылечился быстро. Больше пострадала вера в добро и справедливость. Я никак не мог понять, почему дети из моей группы, которых я любил не меньше, чем себя, оказались на такое способны. Понятно, что воспитатели и психотерапевт сделали все, чтобы мне помочь. Пси объяснил мне тогда, что моя внешность располагает к тому, чтобы меня проверяли на прочность, я выглядел слишком слабым. Поэтому я решил, что буду, сколько понадобится, работать над собой, чтобы не быть слабым на самом деле. Так что, не случись этого в моей жизни, я бы не оказался в Патруле. А что произошло с теми тремя детьми… Я не знаю. Я спрашивал об этом пси, но он, понятно, не ответил – этика… Это правильно, но… я почему-то чувствую свою вину, если с ними случилось что-то плохое… нерационально, но вот так.

– Что ты, Виси, – в голосе Эмура были гнев и возмущение. – Какие упреки к самому себе. Эти твои ровесники были настоящие ублюдки, мне очень жаль, что тебе пришлось через такое пройти.

– Я не держу на них зла. Честно, я уже даже лиц их не помню. А ты сохранил какие‑то отношения со Школы? – Виас, словно извиняясь за неприятную тему, поспешил ее сменить.

Эмур чуть задумался, затем вздохнул:

– Нет. Я уже всех забыл. Столько светлых воспоминаний с детством связаны, пусть они там и останутся.

– Все‑таки, мы счастливцы, если так подумать, – сказал Виас с мечтательной улыбкой. – В нашем детстве было много сложностей, конфликты, разочарования… но оно было хорошим.

– Хорошо, что ты тоже так считаешь. Тебе не повезло уже в Школе с такими отбросами столкнуться, и все же говоришь о счастье. А те, кто через такое не проходил, и вовсе не имеют права считать иначе. Нас, созданных в лабораторных условиях и выращенных с помощью оборудования, в Лиге большинство, и Помощник прав, такой способ воспроизводства гарантирует качество, – Эмур улыбнулся приятелю.

– Качество и спокойствие, учитывая, сколько у нас проблем с новыми территориями и новыми гражданами, которые не сразу принимают наш образ жизни. Они переезжают в наши города и пытаются наводить свои порядки, вот как морбиты сегодня…

– Эти ребята тоже разные, знаешь ли. Я, пока мы летали, как раз вспоминал одного нашего школьного воспитателя. В учебной группе морбитов как-то мало было, и мы к ним настолько привыкли, что даже не воспринимали как другой вид. Ну подумаешь, с голубой кожей, глазами этими огромными, руки-ноги чуть длиннее, но дети как дети. Их было вроде трое, еще пара ребят из народа Ниис, остальные люди. И вот приходит воспитатель мужчина-морбит. Мы тогда тоже младшими подростками были. На него поменяли мужчину-человека, к которому я тоже сильно привык, и этого нового безволосого воспринял почти враждебно. Ко всему прочему, он еще и пугал своим видом – они ведь почти всегда выше людей, а он был особенно массивный, высокий. Но как же быстро он нашел ко всем подход. Каким он был заботливым и ласковым. Всем известно, что школьные воспитатели суперпрофи, другие там не задерживаются. Но тот морбит, это было какое-то детское божество. Прошло совсем немного времени, и вся группа его обожала. И микроклимат у нас поменялся, конфликты почти исчезли… Ох, Виси, что за день воспоминаний сегодня у нас, – Эмур потер лоб. – Не ожидал такого разговора.