Катерина Снежная – Монстр (страница 3)

Пленник задрожал сильнее, слёзы смешались с кровью на лице:

– Она ни в чём не виновата!

Аяз наклонился, его губы почти коснулись уха пленника. Шёпот был сладким, как яд:

– Но ты виноват. Без меня она умрет. И теперь она – мой рычаг.

Где-то в подсознании: Мира. Её смех, который он слышал лишь раз. Её глаза, широко открытые в ужасе, когда она поймёт. Когда он заставит её понять.

Он выпрямился, отряхивая руки, будто стряхивая пыль в темноте.

– Я не знал!!!

Когда свет вернулся, тень Аяза уже нависала над пленником, как гильотина. Его пальцы впились в подлокотники стула, сжимая до хруста.

– "Не знал"? – голос Аяза был тише шороха крысы в вентиляции, но каждое слово прожигало кожу, – Ты думал, играешь в песочнице? Что твои грехи не коснутся её?

Глеб резко отвернулся – даже он, видавший виды, не хотел видеть, что будет дальше. В воздухе запахло мочью – пленник не сдержался.

Аяз выпрямился, доставая из внутреннего кармана нож с клинком, чёрным от тефлонового покрытия.

– Ты слышал, как кричат девчонки, когда их ломают? – он провёл лезвием по щеке пленника, оставляя тонкую красную нить, – Сначала они зовут папу, потом брата. Потом – маму. А под конец…

Клинок упёрся в нижнее веко, приподнимая его.

– …им остаётся только выть.

Пленник забился в истерике.

– Мы не можем изменить прошлое, – сказал он, его голос звучал как приговор. – Но мы можем постараться исправить будущее. Надеюсь, ты готов к последствиям.

Глава 3

Комната, еще минуту назад наполненная тишиной и воспоминаниями, вдруг стала тесной и чужой. Воздух будто застыл, когда незнакомец переступил порог. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, по разбросанным вещам, по стенам, которые больше не были моей защитой. В его движении чувствовалась привычная власть – он знал, что сопротивление бессмысленно.

– Нет… – вырвалось у меня, голос дрогнул. Я отступила на шаг, спина уперлась в край кровати.

Он не стал ждать. Два быстрых шага – и его рука сжала мое запястье, пальцы впились в кожу так, что кости затрещали. Боль пронзила руку, но я не закричала. Не дам ему этого удовольствия.

– Ты думаешь, у тебя есть выбор? – голос тихий, звучал почти ласково, но в глазах читалось что-то животное. – Аяз ждет. А когда Аяз ждет, лучше не заставлять ждать долго.

Он дернул меня за руку, заставив сделать шаг вперед. Я споткнулась, но он не дал упасть – просто перехватил за талию.

Комната внезапно стала слишком маленькой, стены будто сжимались вокруг меня. Плюшевый мишка, последняя ниточка к маме, впивался в ладони, словно умоляя не отпускать. Отец в дверном проёме – статуя из страха и молчаливого предательства. Его глаза избегали моих, и это больнее, чем железные пальцы незнакомца, впивающиеся в руку.

– "Я НЕ ПОЕДУ!" – голос сорвался на крик, рваный, почти детский. Я упёрлась босыми ногами в пол, но он дернул сильнее, заставив споткнуться.

Его дыхание пахло чем-то металлическим – кровью? Он наклонился, и губы почти коснулись уха:

– Будешь выть – получишь ремнём по голой спине прямо в машине. Аяз ненавидит нытиков.

Отец вдруг сделал шаг вперёд – я замерла, сердце ёкнуло надеждой – но он просто захлопнул дверь за нами. Последнее, что я увидела – его сжатые кулаки. Он мог бы остановить это. Не захотел.

– Пусти!

Грубо мужик толкал меня к машине, его пальцы впились в мою руку, как кандалы. Я споткнулась о порог, но он даже не замедлил шаг – элементарно тащил за собой, будто мешок с мукой. Его смех, низкий и хриплый, резал слух, как ржавая пила.

– Думаешь, слёзы помогут? – швырнул на заднее сиденье, глаза блестели, ему нравилось насилие. – Аяз любит, когда его девки плачут. Особенно в первую ночь.

Дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Через грязное стекло я видела, как отец стоит на крыльце – его руки дрожали, но он не сделал ни шага вперёд. Машина дёрнулась, и дом, мой дом, начал уплывать вдаль, как корабль, который я больше никогда не увижу.

– Не смотри назад, – прошипел водитель, выворачивая руль. – Твоя новая жизнь началась.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёз не было. Только пустота. И где-то глубоко внутри – крошечный, тлеющий уголек.

Машина резко тормозит, и я тут же бросаюсь к двери, пальцы лихорадочно цепляются за ручку. Но она заперта. Охранник хватает за плечи, его пальцы впиваются в кожу, как когти. Я кричу, бьюсь, но он лишь смеётся – низко, хрипло, будто мой страх для него музыка.

– Тихо, сучка, – он прижимает к сиденью, его дыхание пахнет табаком и чем-то кислым. – Никто не любит шумных.

Дверь открывается, и меня вытаскивают, едва ли не пинком. Ноги подкашиваются, но он не даёт упасть – тащит за собой, к чёрной двери дома. Внутри пахнет цветами…

Я знаю, что там, в подвале. Егор. Его последний шёпот: "Беги". Но я не смогла.

– Мой брат жив? – голос звучит хрипло, как будто я уже кричала часами.

Охранник усмехается, толкая дальше.

Мраморный пол леденит босые ноги, а высокие потолки гулко отражают каждый мой прерывистый вздох. Роскошь вокруг кажется насмешкой – золотые люстры, шёлковые портьеры, всё это лишь маскирует настоящую суть места: клетку. Охранник подталкивает, и я падаю на колени перед Великой матерью. Её трость стучит по полу, звук эхом разносится по залу, заставляя прислугу застыть в почтительном молчании.

– Это та самая… невесть кто… – её голос скребущий и едкий, заставляет кожу покрыться мурашками. Она наклоняется, трость поднимает мой подбородок, заставляя встретиться с её ледяными глазами. – Какая жалкая.

Я дёргаюсь, пытаясь отстраниться, но охранник тут же сжимает плечи, заставляя застыть на месте. Великая мать усмехается, её губы растягиваются в улыбке, лишённой тепла.

– Аяз любит… ломать таких, – она делает знак рукой, разочарованно, обмораживающее душу.

Я чувствовала, как страх смешивается с гневом. Она осмотрела меня с головы до ног, её глаза были полны безразличия и презрения, как будто я была всего лишь неприятной помехой.

– Я хочу знать, что случилось с моим братом, – сказала я, стараясь, не дрожать. – Где он? Что вы с ним сделали?

Она слегка приподняла бровь, удивлённая дерзостью, но на её лице не отразилось ни капли сочувствия.

– Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы, – отрезала она. – Ты здесь, чтобы подчиняться.

Тон ледяной иглой вонзается в сознание, и я внезапно осознаю – этот дом не просто здание, а продолжение её воли. Каждый мраморный узор, каждая позолоченная деталь кричат о безраздельной власти. И в груди вспыхивает ярость, жгучая и живая, вопреки всему.

Тень от её фигуры ползёт по полу, как предвестник бури. Пальцы, сжимающие трость, напоминают хищные когти – она изучает меня с холодным любопытством собирателя, разглядывающего новый экспонат. Воздух густеет, наполняясь ароматом дорогих духов и скрытой угрозы.

Капли пота скользят по моей спине, но я поднимаю подбородок. Её мир – это паутина. И я ещё не запуталась.

– Подчиняться? – мой голос звучит хрипло, но уже без дрожи. Я делаю шаг вперёд, несмотря на то, что охранник тут же напрягается. – Вы убили его? Или пытали? И теперь думаете, что я стану следующей вашей…

Трость внезапно впивается мне в живот, выбивая воздух. Я падаю на колени, но тут же поднимаю голову. Великая мать наклоняется, её шёпот обжигает ухо:

– Ты станешь тем, чем мы решим. Куклой. Трофеем. Трупом.

Она выпрямляется, бросает на пол медальон брата – он звенит, катясь по мрамору. Кровь на нём уже почернела.

– Выбирай.

– Идите нахрен!

Трость свистит в воздухе, рассекая его с чудовищной точностью. Первый удар обрушивается на плечо – белая вспышка боли, заставляющая зубы сомкнуться до хруста. Второй попадает по рёбрам, и я слышу собственный осиплый вдох, будто лёгкие наполнились битым стеклом.

– Маленькая гря́зная тварь! – визгливый голос рвётся сквозь шум крови в ушах. – Ты думаешь, у тебя есть право голоса?!

Трость взмывает снова – на этот раз по спине. Тело само складывается пополам, но я упрямо поднимаю голову. Кровь на губах. Солёная. Своя. Где-то вдали прислуга замерла, боясь даже дышать. Великая мать дышит тяжело, морщинистое лицо покрылось красными пятнами, но в глазах – не просто гнев. Удовольствие.

– Я… не… ваша… – слова даются с трудом, но я выплёвываю их, как плевок крови на её идеальный мрамор.

Она замирает. Тишина. Потом – её ледяной смешок.

Трость хлещет по спине – хруст, белая вспышка боли. Кровь на губах, слёзы смывают её с подбородка. Я прикрываю голову руками, но она бьёт снова, целясь в рёбра. Хрясь! Где-то хрустнуло.

– Гнида! – чужая слюна брызгает в лицо. – Ты думаешь, Аяз захочет такую жену?!

Очередной удар. Я падаю на бок, свёртываюсь клубком у посторонних ног. Кожа горит, в ушах – звон. Она дышит трудно, но не останавливается. Трость взмывает снова – по рукам, по бёдрам, везде, где осталась целая кожа.

– Ты… мусор… – шипит, как змея. – Не жена. Не человек. Вещь.