Катерина Ромм – По краю земли (страница 21)

Парень поднялся и с сомнением посмотрел на Фелтона.

– Ударился?

– Нет, я в порядке!

Фелтон вскочил, откинул волосы с лица и даже не взглянул на саднящие ладони. Указал на дорогу, исчезающую среди Ангорских холмов.

– Там… моя сестра, и ей очень плохо! Пожалуйста! Я знаю, что травники не уходят далеко от общины, но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

ϝ

Из окна хижины было видно немного: пыльная квадратная площадка перед входом, одичавший сад, древние деревья-раскоряки с ветвями, так и норовившими вспороть ветхую крышу. Раньше они жили здесь вдвоём с Марель, но вот уже полтора года как Айлек не появлялся в старом доме. Кустарники и сорняки заполонили сад, и Айлек почему‐то злился на них, словно они выросли ему наперекор.

За спиной послышался тихий хрип. Айлек обернулся к девушке – она лежала на его постели, закутанная в тёплый плед и шаль. Из-за шали виднелись лишь малиновые щёки и лоб.

– Жарко… – простонала она.

Рыжий мальчишка тут же вскочил со стула, где до этого прилежно читал книгу, и склонился над сестрой. Несколько мгновений Айлек терпеливо наблюдал, как Фелтон разматывает шаль и стаскивает плед, потом остановил его:

– Мы же намазали её особенной натиркой. Это правильно, что ей жарко. Оставь как было.

– Но ты пощупай! Пожалуйста!

Айлек пожал плечами и подошёл к постели.

– На лоб положи руку, – сказал Фелтон. – Я чуть не обожглась!

– Обожглась? – повторил Айлек, но Фелтон словно бы не заметил.

Может, во Флоре сейчас все так разговаривают, а травники просто не знают? Выговор у мальчика тоже был незнакомый, а интонация совсем другая, не как у них в общине.

– Это лекарство травников. Всё в порядке. – Айлек дотронулся до обжигающего лба девушки и прикрыл глаза.

Подушечкой каждого пальца он чувствовал пульсацию, которую ни с чем не спутаешь, – пульсацию жизни. Она была такой мощной, что Айлек напрягся и задрожал, пропуская через себя энергию больной девушки. Земля, деревья – они совсем иначе отвечали на прикосновения. Они ластились к тебе, мягко делились жизненной силой, которая плавно перетекала сквозь пальцы в руку и тело, по капле, по чуть-чуть. Энергия Венды врывалась резко и вонзалась, казалось, в самое сердце: девушка явно очень хотела жить. У Айлека пересохло в горле.

– Ну вот… Я же говорю, что всё отлично, – сказал он Фелтону. – Даже лучше, чем я думал.

Девушка вдруг вытянула руку из-под пледа и положила поверх его ладони. Резко запахло пластырями из водорослей, которыми они обмотали её запястья. Айлек осторожно высвободился и отступил на шаг. Он терпеть не мог этот запах – любимое лекарство травников на все случаи жизни. Айлек считал, что Венде эти пластыри ни к чему, но родители настояли.

– Может, всё‐таки сходим к озеру? – в который раз предложил он Фелтону. Весь день торчать в хижине было невыносимо. Где‐то там, на берегу, Марель гуляла с близнецами, а его приставили смотреть за потеряшками…

Но мальчик покачал головой. Он отказывался отходить от Венды дольше, чем на пару минут, и по ночам не спал, а караулил на втором этаже, куда забирался по приставной лестнице, – «охранял со стратегической высоты», как он выразился. Вряд ли девушка действительно была его сестрой, они совсем не походили друг на друга, но, может, выросли в одной семье?

– Что ж, а я схожу. – Айлек поправил шаль и погрозил Фелтону пальцем. – Только не трогай плед – так ты навредишь ей, а не поможешь.

– Ладно, ладно… – Фелтон поднял с пола книжку и раскрыл, как показалось Айлеку, на первой попавшейся странице. Айлек толкнул расшатанную дверь.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы избавиться от вони водорослей, накрепко засевшей в ноздрях, он направился по тропинке к центру общины. Их старая хижина стояла несколько на отшибе – её давно хотели разобрать, как и прочие соседские дома, однако до сих пор не дошли руки. Теперь вот потеряшки нашли здесь приют.

У травников не было ни стены, ни забора, которые бы непреодолимой чертой отделили их от остального мира. И всё же любому, кто приближался к поселению, и без всяких стен становилось ясно: ты здесь. В общине. В ловушке… Айлек мотнул головой, словно мог отогнать эти мысли, как назойливых насекомых.

Он миновал несколько костровых: на каждые семь-восемь домов полагалось по одной такой площадке, с лавочками и соломенными тюфяками. На костровых ели, проводили обряды и посвящения и принимали редких гостей – принимали, надо отметить, неохотно, словно опасались, что люди Флоры принесут с собой слишком много настоящей жизни. Между костровыми площадками тянулась главная, самая широкая улица общины. Соединяя остальные тропинки, она уводила к просторному хозяйственному двору, вырубленному прямо в скалах Ангорских холмов, где располагались школа, склады и дома старших.

Айлек даже не взглянул в ту сторону – ему нужно было не к холмам, а прочь от них, к пристани и пляжу. Он миновал хозяйственные киоски с кухнями на земляном этаже и террасами под тканевыми навесами на крышах. До обеда было ещё далеко, и киоски стояли пустые: травники были заняты на огородах, на озере, в хозяйственном дворе – где угодно, только не здесь. Сюда жизнь придёт часа через два. Тогда десятки ног взметнут пыль на тропе, террасы заполнятся голосами и смехом, ложки застучат о глиняные миски. Айлек поморщился, представив себе эту суету.

С каждым следующим шагом море Ласточки неторопливо разворачивалось перед ним и подмигивало солнечными искрами. Зеленоватая вода разбивалась о камни, увязала в камышах и выплёскивалась на мелководный пляж. У самого озера Айлек скинул сандалии и пошёл босиком, с удовольствием утопая пальцами ног в сером песке.

Марель сидела в тени гибискуса и плела верёвки: каждый травник обязан был вносить свой вклад в процветание общины. Забота о младенцах лишь частично освобождала от обязанностей; когда же малышам исполнялось двенадцать лунных месяцев, матери и вовсе отдавали их общине – и родители у всех были общие. Во Флоре существовали семьи, Айлек об этом слышал. Но для травников понятие семьи было размытым и призрачным, будто зыбкая радуга после дождя. Айлек не знал, кому из сотен проживавших в общине взрослых он обязан своим появлением на свет. У него была только Марель. Им, конечно, рассказали, что они брат и сестра, потому что связи между близкими по крови строго запретили ещё несколько веков назад. Нельзя было и подумать о том, чтобы…

Нельзя.

– Как там твои дети? – с любопытством спросила Марель, когда он подошёл ближе.

– А твои?

Она кивнула на спящих подле близнецов. Айлек скользнул по ним взглядом и снова повернулся к сестре. Она нахмурилась, и он поспешно улыбнулся – а то снова начнутся упрёки, будто он не любит её детей. Но как тут угодить? Неужели нужно обязательно сюсюкаться, тыкать пальцами в лицо и живот и по сотне раз качать их на руках, как делают все остальные, чтобы это сошло за любовь?

– Присядь ко мне, – попросила Марель. – Закрой глаза.

– Зачем?

Она отложила плетение, откинула длинные волнистые волосы и нетерпеливо похлопала рукой по песку рядом с собой.

– Садись уже.

Айлек опустился на землю.

– Глаза, закрой глаза!

Он повиновался, и нежные холодные пальцы тут же коснулись его шеи. Айлек вздрогнул и склонился в сторону Марель.

– Не надо, не прижимайся. Так неудобно.

Что в этом неудобного? Айлек отстранился и почувствовал нечто тяжёлое на груди.

– Очередной амулет, – догадался он.

– Что значит «очередной»? – Марель убрала руки, и кожаная верёвка впилась ему в шею.

– Не обижайся, только не обижайся!

Марель хихикнула за его спиной.

– Я не такая обидчивая, как ты думаешь, – сказала она. – Сделала тебе оберег на любовь, как обещала, помнишь?

Ещё не хватало!.. Айлек сжал в ладони гладко выточенный камушек. Это был не обычный природный мотив – листок, дерево или капля воды, простые символы, столь важные для травников. На этот раз Марель вырезала и расписала для него синими и лиловыми красками… птицу. Дырка для верёвочки была проделана в одном из распахнутых крыльев, а кончик другого крыла указывал на сердце Айлека.

– Красиво, – сказал он вполне искренне. Впрочем, разве он мог быть неискренен?

Марель зарделась и стала почти одного цвета со своей розовой туникой.

– Я подумала, тебе пригодится. Ты же тоже уже, ну, ты понимаешь… не ребёнок. Скоро и тебе продолжать род, пора выбирать пару. Ты мне не рассказываешь ничего, конечно…

– Да нечего рассказывать, – пробормотал Айлек, отводя глаза.

– Как знаешь. – Марель пожала плечами и склонилась над младенцами. – Просто поверь мне на слово: в мире нет ничего светлее, чем любовь и твои дети – плоды этой любви.

– А что будет, когда ты их отдашь? – не выдержал Айлек.

Марель снисходительно улыбнулась.

– Тогда у меня будет дюжина детей вместо двух. Ведь и у нас с тобой – сотни родителей, разве тебя это когда‐то беспокоило?

– Нет, – честно отозвался Айлек. – Но у меня всегда была ты, и только ты для меня – настоящая семья.

– Семья! Зачем ты всегда всё усложняешь? – усмехнулась Марель.

Такая счастливая, такая… легкомысленная! Это значит – «лёгкая мысль», хорошее качество. Айлеку бы у неё поучиться. Он даже не знал, что ответить. Спорить глупо, ведь ясно, что она права. Это каждый ребёнок знает. То, что Айлека терзает изнутри неведомое чувство, – его вина.