Катерина Пламенная – V - Вампирский код чести (страница 9)

—Я... я заблудилась, — смущенно солгала она, чувствуя себя школьницей, пойманной на шалости.— Подслушивать нехорошо, доктор, — произнес он тихо, его голос был хриплым от долгого молчания.

—Нет, не заблудилась. Ты искала ответы. — Он подошел к ней. В свете свечей его черты казались мягче, но от этого не менее опасными, как тигр в полусне. — И что ты увидела? Слабого старика, молящегося богам, которые его давно покинули? Или просто дурака, цепляющегося за ритуалы, чтобы не сойти с ума от тяжести бытия?Он поднялся с колен с той же плавной, кошачьей грацией, что всегда его отличала.

— Я увидела человека, — честно ответила Анна, забыв о страхе. — Не монстра. Не мафиози. Человека, которому больно. И который ищет утешения там, где может его найти.

—О, как ты ошибаешься, милая доктор. Боль — это то, что делает нас монстрами. Она закаляет сталь нашей воли, но она же и уродует наши души. Я давно перестал быть человеком. Я — то, что из меня сделали века и необходимость выживать.Он рассмеялся, но в этом смехе не было радости, лишь горькая ирония и боль.

—Я... я не знаю, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от его губ и от того, как свет играет в его глазах. — Но я врач. Я должна пытаться.Он стоял совсем близко. Запах старого пергамента, холодного ночного воздуха и чего-то дикого, первозданного, исходил от него. Свечи отбрасывали на его лицо танцующие тени. —Ты думаешь, ты можешь исцелить меня? Своей нежностью и своими теплыми руками? Вернуть мне человечность?

— Не пытайся, — его голос стал опасно тихим, почти ласковым. — То, что я внутри, не поддается лечению. Это не рана, это сама суть. Лучше оставь эту затею, пока не стало слишком поздно. Пока я не втянул тебя в свою тьму с головой, и ты не потеряла себя навсегда.

— А если я не хочу бежать? — выдохнула она, сама не понимая, откуда в ней берется эта смелость, это безумие. — А если твоя тьма... не такая уж и темная?

—Тогда ты глупее, чем я думал, — прошептал он, и в его голосе прозвучала неподдельная жалость. И прежде чем она успела что-то ответить, он повернулся и вышел из часовни, оставив ее одну в мерцающем свете свечей, с сердцем, бешено колотившимся в груди, и с одной-единственной мыслью в голове: она уже в его тьме. И что-то внутри нее не просто не хотело отсюда выходить — оно жаждало погрузиться в нее глубже.Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись ее виска. Его ледяное дыхание пробежало по ее коже, вызывая мурашки.

—Доктор, вам к Дамиану. Срочно. Не одевайтесь, так и идите.На следующее утро ее разбудил громкий, настойчивый стук в дверь. На пороге стоял взволнованный Лучано, его обычная насмешливость куда-то испарилась.

Анна, накинув халат поверх пижамы, последовала за ним. В кабинете Дамиана царило напряжение, гуще, чем когда-либо. Сам он стоял у большого окна-экрана, сжимая в руке какой-то маленький предмет. Кирилл и Элиас стояли рядом, их лица были мрачными.

— Грегор прислал новый «подарок», — произнес Дамиан, не оборачиваясь. Его спина была напряжена, как у готовящегося к прыжку хищника. — Нашли у ворот. Внутри пакета с кровью для Стейси.

Он повернулся и протянул ей тот предмет. Это была маленькая кукла, тряпичная, сшитая кустарным способом из темной ткани. У куклы были волосы цвета Анны, сделанные из пакли, и она была одета в миниатюрный белый халат, выпачканный чем-то бурым. А в груди у куклы торчала серебряная булавка, и с нее капала липкая, алая субстанция, имитирующая кровь. От куклы пахло смертью и медью.

—Это... это я, — прошептала она, с трудом выговаривая слова.Анна почувствовала, как ее кровь стынет в жилах. Холодный ужас, более пронзительный, чем любой страх перед Дамианом, сковал ее.

— Да, — голос Дамиана был ледяным, как пространство между звездами. — Это не просто предупреждение. Это обещание. Он не шутит. Он показывает, что знает о тебе все. Даже то, во что ты одеваешься по ночам.

—Слушай меня внимательно, Анна. С сегодняшнего дня ты не делаешь ни шага без вооруженной охраны из двух человек. Ты не покидаешь этот ангар ни под каким предлогом. Ты живешь, ешь и спишь под наблюдением. Твое окно в комнате будет заблокировано. Поняла? Это не обсуждение. Это приказ.Он подошел к ней, и в его гладах горел тот самый фосфоресцирующий желтый свет, который она видела в больнице. Свет хищника, вышедшего на тропу войны.

—И, Анна... — он положил руку ей на плечо. Его прикосновение было холодным, как всегда, но сейчас оно показалось ей странным образом обнадеживающим, якорем в бушующем море ужаса. — Я не позволю ему тебя тронуть. Клянусь своим Кодексом. Своей честью. И своей жизнью. Он переступил черту, угрожая тому, что находится под моей защитой. Теперь это война не только за власть. Это война за тебя.Анна молча кивнула. Страх снова сжал ее горло, но на этот раз это был страх не перед Дамианом, а перед тем, что находится снаружи. Перед Грегором.

Он убрал руку и снова повернулся к окну, отрезав себя от нее стеной молчания и сосредоточенной ярости. Но в этот момент Анна поняла одну простую и ужасную вещь. Дамиан был ее тюремщиком, но он же был и ее щитом. Единственным барьером между ней и бездной безумия, которую олицетворял Грегор. В этом мире тьмы и насилия он был единственной силой, способной противостоять другой, еще более страшной и беспощадной силе.

И в этом осознании была странная, извращенная безопасность. Она была в ловушке. Но она была под защитой самого опасного хищника в городе. И пока он был на ее стороне, пока его Кодекс чести включал в себя ее безопасность, у нее был шанс не только остаться в живых, но и, возможно, найти в этой тьме нечто, ради чего стоит бороться. Его боль, его усталость, его одинокая борьба — все это становилось ей ближе и понятнее. И это пугало ее гораздо больше, чем любые серебряные булавки.

Глава 5. Первая нить доверия

Анна лежала на кровати в своей новой комнате, уставившись в потолок, который здесь был выше, чем в предыдущем помещении, и окрашен в темный, приглушенный серый цвет, поглощавший свет. Прошла неделя с тех пор, как Грегор прислал свою жуткую куклу. Семь дней, которые превратились в один сплошной, напряженный кошмар, где время потеряло свою привычную линейность, растягиваясь в бесконечные часы ожидания и сжимаясь в моменты панического страха. Ее мир теперь ограничивался ангаром, ее комнатой и кабинетом Дамиана, куда ее приводили под конвоем для ежедневного «медосмотра», который больше напоминал проверку исправности ценного оборудования. Она чувствовала себя как экспонат в музее — ценным, но лишенным воли.

Ее везде сопровождала охрана — обычно Лучано и еще один боец по имени Виктор, молчаливый и суровый, с лицом, на котором, казалось, никогда не появлялось ни одной эмоции. Они были тенями, шагающими в двух шагах позади, их присутствие было постоянным напоминанием о ее статусе пленницы. Она не могла сделать и шага, не чувствуя их взгляды, тяжелые и неотступные. Даже в душе, за закрытой дверью, она знала, что кто-то стоит снаружи, прислушиваясь к каждому звуку. Это лишало ее последних остатков приватности и заставляло чувствовать себя абсолютно беззащитной.

Дамиан стал еще более отстраненным и холодным. Он говорил с ней только по делу, его приказы были краткими и не терпящими возражений. Он строил стены, выше и крепче прежних, и Анна чувствовала себя все более одинокой в этом лабиринте из бетона и стали. Иногда она ловила на себе его взгляд — быстрый, оценивающий, словно он проверял, на месте ли его собственность, — и затем он так же быстро отводил глаза, погружаясь в свои мысли или в бесконечные отчеты, которые приносил ему Кирилл.

Сегодняшний «осмотр» прошел особенно молчаливо. Он сидел в своем кресле в кабинете, расстегнув рубашку, позволяя ей проверять заживающие раны, его взгляд был устремлен в окно в потолке, за которым клубилась ночь, черная и беззвездная. Его кожа под ее пальцами была гладкой и холодной, как отполированный мрамор, а шрамы уже почти полностью исчезли, оставив лишь легкие, розоватые следы.

— Все заживает хорошо, — тихо сказала она, убирая стетоскоп. — Удивительная регенерация. Никаких признаков инфекции, воспаления...

— Это не регенерация, доктор, — его голос прозвучал глухо, отстраненно, словно он комментировал погоду. — Это просто выносливость. Разница есть. Регенерация подразумевает восстановление до исходного состояния. А выносливость... это просто способность выживать, несмотря на повреждения. Шрамы остаются. Просто не на коже.

Он встал и застегнул рубашку, поворачиваясь к ней спиной, его силуэт вырисовывался темным и незыблемым на фоне мерцающих мониторов.

— Сегодня ночью ты переедешь в соседнюю со мной комнату, — объявил он, не глядя на нее.

Анна замерла, ее пальцы непроизвольно сжали край стетоскопа. Новость была неожиданной и тревожной.

— Почему? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Потому что я так сказал, — его тон не допускал возражений. — Коридоры здесь длинные, и у Грегора есть привычка просачиваться в самые неожиданные места. Чем ближе ты ко мне, тем быстрее я смогу среагировать, если... когда он попытается снова.

В его тоне не было ничего, кроме холодной практичности, но Анна почувствовала укол чего-то иного. Не страха, нет. Скорее, предельной, выверенной до миллиметра осторожности, граничащей с паранойей. Он не просто перемещал ее, как мебель. Он укреплял периметр, сосредоточивая свои самые ценные активы в самом защищенном месте.