Катерина Пламенная – V - Вампирский код чести (страница 10)

— Я не хочу быть к вам ближе, — попыталась она возразить, хотя это была ложь. Ее тянуло к нему с магнетической силой, которая пугала ее больше, чем любой вампир. Близость к нему означала большую безопасность, но и большую эмоциональную вовлеченность, которую она так старалась избегать.

— Твои желания не имеют значения, — отрезал он, наконец поворачиваясь к ней. Его глаза были холодными и пустыми. — Это вопрос безопасности. Моей и твоей. Лучано поможет тебе с вещами. Комната уже готова.

Новая комната действительно была смежной с его кабинетом и личными покоями. Она была немного больше предыдущей, с собственной маленькой гостиной, оборудованной простым диваном и креслом, и дверью, которая, как она тут же проверила, не запиралась изнутри. Комната пахла им — холодом, старыми книгами, дорогим мылом и едва уловимым ароматом озона, как после грозы. Это было все равно что жить в одной квартире с хищником, чувствовать его присутствие через стену, дышать одним воздухом.

Вечером, сидя на своей новой кровати, она услышала за стеной приглушенные голоса. Дамиан и Кирилл о чем-то спорили. Она не могла разобрать слов, но в голосе Дамиана сквозь толстую стену прорывалось редкое, сдержанное раздражение.

— ...рискуешь всем из-за одной человеческой женщины! — донесся обрывок фразы Кирилла, голос которого был резким и напряженным.

Ответ Дамиана был слишком тихим, чтобы расслышать, но тон был подобен низкому рычанию. Потом дверь в его кабинете захлопнулась с такой силой, что Анна вздрогнула, и наступила тишина, более зловещая, чем любой шум.

Прошло несколько часов. Анна ворочалась, не в силах уснуть. Ее мучили кошмары, в которых тряпичная кукла с ее лицом оживала и гналась за ней по бесконечным коридорам, а из темноты доносился хриплый, издевательский смех Грегора. Она встала, чтобы налить воды из кувшина на прикроватной тумбочке, и вдруг услышала странный звук из-за стены. Приглушенный стон, полный такой боли и отчаяния, что по ее коже побежали мурашки. Затем — глухой удар, как будто что-то тяжелое упало на пол.

Сердце ее заколотилось, переходя в галоп. Инстинкт врача взял верх над страхом и условностями. Что, если с ним что-то случилось? Что, если это ловушка? Но стон повторился, и в нем была такая неподдельная агония, что она не могла остаться в стороне. Она выскользнула из своей комнаты и толкнула дверь в его апартаменты. Она была незаперта, что само по себе было странно.

Его спальня была такой же аскетичной, как и кабинет: большая кровать с темным покрывалом, простой шкаф для одежды, ни картин, ни фотографий, ничего лишнего, что говорило бы о личности владельца. Дамиан лежал на полу рядом с кроватью, скорчившись от боли. Его тело билось в судорогах, по лицу струился пот, хотя кожа была ледяной. Его глаза закатились, а губы сжались в беззвучном крике. Это не было похоже на последствия ранения. Это было что-то иное. Глубже. Что-то в самой Душе.

— Дамиан! — бросилась она к нему, опускаясь на колени.

Она потрясла его за плечо, но он не реагировал. Он был в своем собственном аду, недоступном для нее. Она попыталась придержать его, чтобы он не поранился о ножки кровати, и ее пальцы коснулись его виска. Вдруг, в ее сознание хлынула волна образов. Не ее собственных. Его.

Темнота. Холодная, влажная земля под ногами. Крики. Женский крик, полный ужаса и боли, который пронзал душу. Запах крови и дыма, едкий и сладковатый. Яркий огонь, пожирающий деревянную хижину. Чувство абсолютной, всепоглощающей потери, опустошающей душу. Чувство вины, тяжелое, как каменная глыба на груди, давящее и невыносимое. Одиночество. Бесконечное, простирающееся на столетия одиночество, когда вокруг лишь тени и пустота. И ярость. Ярость, которая становится единственным спутником, единственным смыслом, единственным, что согревает заледеневшее сердце.

Анна отдернула руку, как от огня. Она дышала прерывисто, сердце бешено колотилось, а в глазах стояли слезы. Это был не сон. Это была его память. Его боль, живая и незаживающая.

Она не знала, что делать. Никакие медицинские навыки не могли помочь здесь. Она действовала инстинктивно, так, как подсказывало ей ее человеческое сердце. Она обняла его. Опустилась на пол рядом с ним, прижала его судорожно дергающееся тело к своей груди, к своему теплу. Он был холодным, как сама смерть, а она горела, как живой факел. Она не говорила слов утешения — какие слова могли утешить многовековую боль? Она просто держала его. Ее нежность столкнулась с его стальной жестокостью, ее живое тепло — с его ледяным отчаянием.

— Все хорошо, — шептала она, гладя его мокрые от пота волосы, ее голос был тихим и успокаивающим, как колыбельная. — Ты в безопасности. Я здесь. Я никуда не уйду.

Он продолжал биться в конвульсиях, но постепенно, очень медленно, ее присутствие, ее тепло, казалось, доходило до него сквозь толщу кошмара. Его дыхание выравнивалось, судороги стали слабее, его тело начало расслабляться в ее объятиях. Через несколько минут он затих, его тело обмякло, тяжелое и безвольное. Он был без сознания, но кошмар отступил, отпустил его, хоть и ненадолго.

Анна не решалась пошевелиться. Она сидела на холодном каменном полу, держа на руках самого опасного вампира в городе, и чувствовала себя абсолютно беспомощной и в то же время... нужной. Впервые за все время, проведенное здесь, она чувствовала, что может дать что-то, что не мог дать никто другой в его мире силы, насилия и вечного одиночества. Она могла дать простое человеческое участие.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, полчаса, может, больше. Он пошевелился. Сначала слабо, потом его тело напряглось, осознав свое положение. Он медленно поднял голову. Его глаза, мутные от пережитого ужаса и потери ориентации, встретились с ее. В них не было ни ярости, ни смущения. Было лишь глубочайшее, животное изумление, как если бы он увидел призрак.

— Ты... — его голос был хриплым, сорванным, словно он долго кричал. — Что ты здесь делаешь?

— Я услышала шум, — тихо ответила она, не отпуская его, боясь, что он снова погрузится в кошмар, если она его отпустит. — У тебя был кошмар. Очень сильный. Я... я не могла просто стоять и слушать.

Он попытался отстраниться, но его тело, все еще слабое после пережитого, не слушалось.

— Отпусти меня, — прошептал он, но в его голосе не было привычной команды, лишь усталая просьба.

— Нет, — сказала Анна с внезапной твердостью, которая удивила ее саму. — Тебе не следует двигаться. Тебе нужно прийти в себя. Ты пережил нечто напоминающее психологическую травму.

Он засмеялся, горько и коротко, и этот звук был похож на треск ломающегося дерева.

— Психологическую травму? У меня их больше, чем лет в твоем роду, доктор. Это часть того, чтобы быть... таким, как я.

— Это не соревнование, — мягко, но настойчиво сказала она. — И от этого боль не становится меньше. Боль есть боль. Неважно, сколько тебе лет и кто ты.

Он замолчал, смотря на нее. Его взгляд был тяжелым, изучающим, словно он видел ее впервые, видел не пленницу, не врача, а просто женщину, которая держит его в своих объятиях. Его дыхание постепенно выравнивалось, синхронизируясь с ее.

— Ты обняла меня, — произнес он, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с чем-то, что она не могла определить. — Почему? Зачем?

— Потому что тебе было больно, — просто ответила она. — А когда людям больно, их нужно обнимать. Это дает им понять, что они не одни.

— Я не человек, — возразил он, но уже без прежней уверенности.

— А мне кажется, что в этот момент ты был им больше, чем когда-либо, — возразила она, ее пальцы непроизвольно продолжали гладить его волосы, успокаивающим, ритмичным движением. — Под всей этой броней, под всей этой силой... ты просто человек, которому когда-то сделали очень больно.

Он смотрел на нее, и стены вокруг него, эти невидимые, но прочные укрепления, которые он выстроил за столетия, казалось, на мгновение дрогнули. В его глазах мелькнула уязвимость, настоящая, не притворная, прежде чем он снова натянул на себя маску невозмутимости, но на этот раз она сидела на нем не так плотно.

— Ты не должна была этого видеть, — сказал он, и его голос снова стал тише. — Никто не должен был этого видеть.

— Но я видела, — настаивала она. — И да, я просто рядом и всё.

Он медленно, с видимым усилием, сел, отодвигаясь от нее, но не уходя полностью. Он оперся спиной о кровать, его дыхание все еще было неровным, а лицо — бледным и осунувшимся.

— Это... случается, — сказал он, глядя в пол, избегая ее взгляда. — Иногда. Старые раны. Они никогда не заживают по-настоящему. Они просто... притупляются. Но иногда, особенно когда я ослаблен или... когда рядом есть что-то, что напоминает мне о прошлом, они открываются вновь.

— Что это было? — осторожно спросила Анна, подбираясь ближе и садясь рядом с ним, их плечи почти соприкасались. — Ты можешь рассказать? Иногда проговаривание боли помогает... не излечить ее, но сделать более терпимой.

Он долго молчал, и она уже думала, что он прогонит ее, прикажет вернуться в свою комнату и забыть обо всем. Но он заговорил, его голос был тихим, почти что шепотом, словно он боялся, что слова обожгут ему губы, или что их подслушают стены.

— Это было так давно. Очень давно. Еще до того, как я стал... этим, — он сделал неопределенный жест рукой, указывая на себя. — В те времена, когда люди верили в духов и драконов, а вампиры были просто сказками, чтобы пугать детей. У меня была семья. Жена. Ее звали Лилия. И дочь... Мария.