Катерина Пламенная – Пепел и Судьба (страница 8)

– Вы сказали, что ваш дар проснулся в день совершеннолетия, – сказал Эландор, глядя на горы, его профиль был резким и четким на фоне сияющих вершин. – Но до этого... совсем ничего? Никаких случайных проявлений? Самопроизвольных возгораний? Необъяснимых скачков температуры?

Аэлин, стоя рядом с ним, покачала головой.

– Ничего подобного. Лишь иногда... очень яркие сны. О полете. Об огне, который не обжигает, а ласкает кожу. О том, что я парила высоко над землей, и весь мир был у моих ног. Но я всегда думала, что это просто сны.

– Магия Феникса – одна из самых древних и малоизученных сил в известных мирах, – задумчиво произнес он, его взгляд был устремлен вдаль, как будто он видел не горы, а свитки древних знаний. – В наших летописях, самых старых, что хранятся в Подземном Архиве, о ней есть лишь отрывочные упоминания. Легенды о существах из чистого пламени, способных перерождаться из пепла. Но конкретики... никакой. Ни о природе дара, ни о его ограничениях, ни о том, как им управлять. Вы... уникальный случай, леди Аэлин.

– А о даре хождения сквозь миры? – осторожно спросила она, поворачиваясь к нему. – О том, что позволило мне попасть сюда? В ваших летописях есть что-нибудь об этом?

Эландор медленно повернул голову, и его ледяные глаза сузились, стали жесткими.

– Это чрезвычайно опасная область, леди Аэлин. То, что вы называете «даром», маги высших кругов называют «Разрывом». Пространство между мирами – это не пустота. Это хаос. Там нет ни времени, ни направления, ни привычных нам законов физики. Там обитают... сущности, которым не место в наших реальностях. Там можно заблудиться навеки, растеряв свою суть по бесконечным лабиринтам небытия. Ваше попадание сюда было не управляемым актом, а отчаянным, инстинктивным рывком умирающего существа, ищущего спасения. Чудом. Не более того. Не пытайтесь повторить это.

– Но я чувствую его, – настаивала она, касаясь пальцами воздуха перед собой, как будто ощущая его текстуру. – Здесь, в этом дворце, особенно сильно. Оно... упругое, живое. Как будто я могу нажать, сосредоточиться, и пространство вокруг меня истончится, откроется...

– И вы не имеете ни малейшего понятия, что ждет вас по ту сторону, – холодно, почти грозно парировал он. – Это мог быть мир, где нечем дышать. Мир, залитый кислотой. Мир, захваченный тьмой, от которой вы бежали. Или просто бесконечное падение. Пока вы не научитесь в совершенстве контролировать свой основной дар, пока я не буду уверен, что вы не сожжете сами себя и всех вокруг при попытке открыть портал, я запрещаю вам даже думать о межмировых переходах. Это не просьба, леди Аэлин. Это приказ короля и наставника.

Его тон был стальным, не допускающим возражений. Аэлин почувствовала вспышку раздражения, смешанную с горьким пониманием. Он был прав. Ее первое и единственное путешествие едва не закончилось гибелью для нее и детей. И все же... знание того, что она может, пусть и инстинктивно, вызывать эту способность, не давало ей покоя.

– Как долго вы будете меня обучать? – спросила она, меняя тему и пытаясь скрыть свое разочарование.

– До тех пор, пока я не буду уверен, что вы можете контролировать свою силу, – ответил он, и в его глазах мелькнула та самая неуловимая искра, которую она уже видела раньше. На этот раз Аэлин была почти уверена — это была шутка. Почти.

---

Дни превращались в недели. Их жизнь вошла в строгое, размеренное русло. Утром — уроки в Зале Зеркал. Послеполуденные часы — отдых, время, которое Аэлин посвящала детям. Вечера... вечера были разными. Иногда Эландор приглашал ее на ужин, и они беседовали о политике, истории, магии. Иногда она проводила их в одиночестве, читая книги из дворцовой библиотеки или просто глядя на город с балкона.

Ее успехи в контроле над пламенем были медленными, но стабильными. Она научилась зажигать ровный, послушный огонек на кончике пальца, могла согреть воздух вокруг себя на несколько градусов, создавая свой собственный микроклимат. Она могла создавать небольшие, но прочные барьеры из сияющей энергии, которые могли остановить брошенный камень или даже слабый магический импульс.

Эландор оказался строгим, требовательным, но на удивление терпеливым учителем. Он никогда не повышал голос, не раздражался. Но его критика была всегда точной, безжалостной и попадала прямо в цель. Он разбирал каждую ее ошибку, заставляя понять ее причину, а не просто ругал за неудачу.

Однажды, когда она в очередной раз пыталась создать устойчивый, куполообразный щит, ее сила снова вырвалась из-под контроля. Вместо ровного сияния из ее рук вырвалась короткая, но мощная волна жара, которая ударила в одно из ближайших зеркальных окон. Раздался резкий, сухой звук, и по идеальной поверхности горного хрусталя поползла паутина тонких трещин.

Аэлин замерла в ужасе, ожидая взрыва гнева. Она испортила бесценный артефакт, часть его дворца!

Но Эландор лишь тихо вздохнул, словно уставший отец, убирающий за расшалившимся ребенком.

– Концентрация, Аэлин, – произнес он, спокойно подходя к поврежденному зеркалу. – Вы по-прежнему выпускаете слишком много силы сразу, большим, неконтролируемым потоком. Ваш щит – это не стена огня. Это тонкая, но невероятно прочная мембрана из вашей воли, обернутой в пламя. Вы должны чувствовать ее. Чувствовать каждую ее точку. Она – продолжение вашей кожи.

Он провел рукой по треснувшей поверхности, и там, где прошли его длинные, изящные пальцы, остался след из инея и серебристой магии. Иней скрепил осколки, не восстанавливая зеркало полностью, но останавливая его разрушение.

– Видите? – он повернулся к ней. – Контроль. Точность. Не сила, а умение ее направлять. Покажите мне еще раз.

И она пробовала. Снова и снова. И каждый раз, когда ей это почти удавалось, когда щит держался на секунду дольше, был на волосок прочнее, она видела в его глазах то самое мимолетное, едва уловимое одобрение, ради которого была готова стараться снова и снова.

---

В перерывах между тренировками Аэлин целиком посвящала себя детям. Эландор, видя мимолетными моментами их страсть к играм и беготне, распорядился оборудовать для них просторную игровую комнату в соседнем крыле, где был уложен мягкий ковер, принесены игрушки, похожие на эльфийских зверей, и даже устроен небольшой лабиринт из легких ширм. Теперь по некогда безмолвным коридорам дворца все чаще раздавался их звонкий, беззаботный смех и топот маленьких ножек.

Слуги, сначала относившиеся к ним с холодной, отстраненной вежливостью, понемногу оттаивали. Детская непосредственность и чистота действовали на эльфов, давно забывших, что такое простое, неомраченное долголетием веселье, как целительный бальзам. Особенно привязалась к близнецам пожилая эльфийка-библиотекарь по имени Мириэль. Она, нарушая все правила этикета, тайком ото всех приносила им сладости из своей личной кладовой и часами могла рассказывать им старинные сказки о созвездиях и лунных зверях.

Однажды Аэлин, идя за детьми, застала в дальнем конце коридора принца Лериана. Он стоял в тени колонны и наблюдал за игрой Лиана и Миры, которые с визгом гоняли по полу светящийся шар. Его лицо, обычно омраченное глубокой, затаенной грустью, в тот миг было удивительно мягким, почти умиротворенным. Увидев Аэлин, он слегка смутился, кивнул ей и быстро, бесшумно удалился.

Аэлин знала от болтливых служанок историю принца. О его безответной любви к знатной эльфийке из свиты, Сильване, которая предпочла ему смертного воина и уехала с ним в Южные Королевства. С тех пор принц, и без того не слишком общительный, замкнулся в себе окончательно. Глядя на него, Аэлин чувствовала в нем родственную душу — человека, тоже познавшего боль утраты, неразделенного чувства и одиночества среди толпы.

Ее собственные отношения с Эландором с каждым днем становились все более сложными и многогранными. Строгие, почти спартанские уроки в Зале Зеркал постепенно сменялись редкими, но все более продолжительными и личными беседами. Они могли говорить о чем угодно — о тонкостях управления огромным королевством, о различиях в магических системах их миров, о древних войнах и союзах, о философии и поэзии.

Именно во время одной из таких бесед она узнала о королеве Лирианэль. Они сидели в его кабинете, заставленном картами и древними фолиантами, и пили терпкий эльфийский напиток.

– Она любила сады, – сказал Эландор неожиданно, глядя на пламя в камине. Его голос потерял привычную твердость, в нем появились непривычные ноты нежности и боли. – У нее был... особый дар. Дар жизни. Она могла прикоснуться к увядшему цветку, и он распускался вновь. Она превратила все террасы южного крыла в цветущий рай, где даже в самую лютую зиму благоухали розы и пели птицы, привлеченные ее магией. После ее смерти... я приказал оставить все как есть. Но без ее прикосновения, без ее магии... цветы постепенно увяли. Птицы улетели. Теперь там только голый камень и лед.

В его голосе звучала такая глубокая, неизбывная грусть, что у Аэлин сжалось сердце. Она молчала, понимая, что любое, даже самое сочувственное слово, будет сейчас лишним, неуместным. Она просто сидела рядом, позволяя ему делиться своими воспоминаниями, быть уязвимым в ее присутствии.

---

Однажды ночью Аэлин разбудил кошмар. Он был особенно ярким и жестоким. Она снова видела, как кровь брата растекается по мрамору, чувствовала леденящую боль от удара штыка в бок, слышала злобный, торжествующий смех Вальгора и видела его искаженное ненавистью лицо прямо перед собой. Она вскочила с кровати, вся дрожа, ее тело покрылось холодным потом, а дыхание было прерывистым и учащенным. Она чувствовала, как знакомый жар начинает бушевать внутри нее, требуя выхода, угрожая вырваться наружу в виде разрушительной волны.