Катерина Пламенная – Пепел и Судьба (страница 4)

– Отойди, эльф! Это не твое дело! – просипел незваный гость, его рука уже тянулась к другому, короткому клинку за поясом. – Она и ее выродки должны умереть!

Эландор не ответил. Он не произнес ни единого слова. Он сделал один плавный, невероятно быстрый шаг вперед, рассекая воду, как ледокол. Меч в его руке описал в воздухе короткую, сокрушительную дугу. Не было лишних движений, только чистая, смертоносная эффективность. Лезвие со свистом рассекло воздух и шею незнакомца. Тот не успел издать ни звука. Его глаза, все еще полные ненависти, на мгновение выразили абсолютное непонимание, а затем потухли. Голова слетела с плеч и с глухим стуком покатилась по мокрому мрамору, оставляя за собой алый, извилистый след. Безжизненное тело, как мешок с костями, рухнуло обратно в воду, окрашивая ее в багровые тона.

Король уже повернулся к тому, что упало с небес. Его внимание было приковано к девушке. Ее крылья, бывшие всего мгновение назад воплощением мощи, теперь медленно угасали, превращаясь из ослепительного факела в тусклое, пульсирующее свечение, словно тлеющие угли. Сама она была без сознания, лицо мертвенно-бледным, губы посиневшими. Из ужасной раны на боку, куда вошел штык, сочилась темная, почти черная кровь, расползаясь в воде зловещим облаком.

И самое невероятное, самое трогательное и одновременно самое ужасное — под сенью ее угасающих крыльев, цепляясь за ее окровавленное тело, сидели двое крошечных детей, мальчик и девочка. Они не плакали, не кричали. Они замерли, словно окаменев, и смотрели на происходящее огромными, полными абсолютного, животного ужаса глазами. В них читалась такая глубокая боль, что даже ледяное сердце Эландора дрогнуло.

И тогда случилось чудо. Вода в купальне, обычно инертная и послушная, вдруг засветилась изнутри мягким, лунным, живым сиянием. Свет исходил от самих стен и дна бассейна, от белого камня Лунного Дворца, который был не просто постройкой, а живым существом, обладающим собственной древней магией, впитанной за тысячелетия. Светящиеся, похожие на жидкий жемчуг струи потянулись к раненой девушке, окутывая ее, словно шелковые лианы, проникая в рану, вливаясь в ее истощенное тело. Воздух наполнился тихим, мелодичным гудением — песней камня, исцеляющей плоть.

Эландор, обычно бесстрастный, почувствовал, как что-то сжалось у него в груди, заставив забыть о дыхании. Он никогда не видел, чтобы дворец так реагировал на кого-то. Эта магия была древней, разумной и избирательной. Она признала ее. Его дом, его святилище, открыл свои объятия этой чужестранке, этому существу огня.

Вода, словно заботливые руки, бережно вынесла ее тело на ближайший край бассейна. Когда ее спина коснулась холодного мрамора, ее крылья окончательно погасли, свернулись и… перетекли. Они не исчезли, а превратились в изумительную, сложнейшую татуировку на ее спине — золотой узор, напоминающий очертания сокрытых крыльев, каждое «перо» которого было шедевром ювелирного искусства. Узор светился изнутри, пульсируя в такт ее слабому сердцебиению.

Дети, все еще молча, словно опасаясь спугнуть свое спасение, прильнули к ее бокам, дрожа от холода, шока и страха. Мальчик обхватил ее руку, а девочка спрятала лицо в ее мокрых волосах.

Эландор медленно, почти ритуально, опустился на одно колено перед этим странным семейством. Его могучая, двухметровая фигура, обычно внушающая трепет, внезапно показалась ему самому неуклюжей и грубой перед этой хрупкой, трагической картиной. Он видел не только свежую, уже затягивающуюся рану. Он видел старые шрамы — тонкие линии на руках, след от ожога на ключице. Он видел благородные, четкие черты ее лица, искаженные болью даже в бессознательном состоянии. И этих детей… В их глазах он читал не просто испуг, а потерю всего мира.

И тогда он совершил нечто, от чего позже будут шептаться все обитатели дворца, включая его собственного сына, и что позже он и сам не мог до конца объяснить себе. Он отложил меч в сторону с тихим клацаньем. Затем, с непривычной для такого великана, почти священной нежностью, он скользнул одну свою мощную руку под ее плечи, другую — под сгибы коленей и поднял ее. Она была удивительно легкой, как пушинка, едва ли ощутимой в его руках, закаленных в боях. Ее голова бессильно откинулась, а мокрые огненные волосы, пахнущие дымом и чужим солнцем, коснулись его голой кожи. Он почувствовал исходящее от нее остаточное тепло, сродни теплу от потухающего, но еще живого костра. Оно было домашним и таким приятным.

– Возьмите детей, – его голос, низкий и властный, прозвучал в оглушительной тишине зала, нарушенной лишь плеском воды. Он обращался к стражам, которые, наконец, ворвались в купальню, потрясенные и с обнаженными клинками. – Осторожно. Они в шоке.

Один из стражей, молодой эльф по имени Фаэнор, испуганно глядя на то, как его король, полуобнаженный, держит на руках неизвестную девушку-человека с татуировкой пылающих крыльев на спине, бережно, словно драгоценность, подхватил маленькую девочку. Другой, ветеран Келебриан, – мальчика. Дети не сопротивлялись, не плакали. Они слишком обессилели от пережитого ужаса, их воля была сломлена.

И король Эландор, не говоря больше ни слова, понес свою ношу прочь из купальни. Он шел по знакомым, сияющим коридорам из белого камня, оставляя за собой мокрый след на узорчатом полу, не обращая внимания на изумленные, почти испуганные взгляды слуг и придворных, столпившихся у дверей. Он не понес ее в гостевые покои, не в покои для знатных послов. Он прошел мимо них, поднимаясь по широкой лестнице в самое сердце дворца — в свои собственные апартаменты. Он направился в те самые смежные комнаты, что когда-то принадлежали его покойной жене, королеве Лираэль, и с тех пор были заперты и опечатаны его же приказом. Никто, кроме горничных, раз в месяц наводивших порядок, не смел туда входить.

Двери из светлого эбенового дерева, не открывавшиеся для гостей годами, бесшумно распахнулись перед ним, словно дворец сам понимал его волю. Он вошел внутрь. Воздух здесь был особенным — пахло засохшими цветами, старой кожей книг и легкой пылью забвения. Он бережно уложил бесчувственную девушку на огромную кровать с балдахином, застеленную шелковыми покрывалами цвета лунного света и серебряной парчи.

Он отступил на шаг, его льдистые глаза застыли на ее лице, на котором теперь играл спокойный, отрешенный покой. И в глубине его души, за многолетней, толстой стеной равнодушия, боли и долга, шевельнулось что-то давно забытое. Не просто обязанность правителя защищать слабых. Не просто любопытство к магическому феномену. Что-то теплое, тревожное и настойчивое. Что-то, что заставило его нарушить все свои же правила, все границы, и принести эту пылающую загадку в самое сердце своей личной жизни, в самое священное и самое болезненное место своей памяти.

«Кто ты, дитя огня?» — пронеслось в его голове. Ответа не последовало. Лишь тихий шепот дворца и далекий, чужой жар, исходящий от ее кожи.Он накрыл ее легким шелковым одеялом, его взгляд скользнул по золотому узору на ее спине.

---

Сознание возвращалось к Аэлин медленно, мучительно, как всплытие со дна темного, ледяного океана. Оно пробивалось сквозь толщу кошмаров, боли и оглушительного гула в ушах. Она снова и снова переживала один и тот же момент: зловещее лицо Вальгора, искаженное злобой; беззвучный шепот Каэлена: «Беги…»; ослепительная вспышка ее собственной ярости; холод стали, вонзившейся в ее бок; и головокружительное падение в хаос, где не было ни верха, ни низа.

Она металась в забытьи, ее руки судорожно сжимались в кулаки, словно пытаясь удержать что-то маленькое, теплое и беззащитное. Ее губы шептали одно и то же, сбивчиво и отчаянно.

– Дети… Лиан… Мира… Где дети?

Этот вопрос, пронзительный и острый, как тот самый кинжал, наконец выдернул ее из пучины беспамятства. Она резко, с рывком, села на кровати, сердце бешено колотилось в груди, выбивая тревожный ритм. Пронзительная, знакомая боль в боку напомнила ей о смертельной ране, но… странным образом, боли почти не было. Лишь легкая, тянущая стянутость кожи, глубокая усталость во всем теле и призрачное эхо былой агонии.

Она осмотрелась, и дыхание ее застряло в горле. Она находилась в незнакомой комнате, поражающей своей аскетичной, ледяной красотой. Воздух был прохладным, свежим, он пах хвойными деревьями, морозом и чем-то еще, неуловимо цветочным и горьковатым. Комната была просторной, с высокими потолками. Стены из белого резного камня казались живыми, они мягко светились изнутри, заменяя собой свечи. Через огромные арочные окна, достигавшие почти до пола, лился ровный свет от двух лун — одной большой и серебряной, другой меньшей и зеленоватой. Мебель была из светлого, почти белого дерева с серебряными фурнитурами, линии — плавные, изящные, лишенные вычурности. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы ей о пышной, теплой, наполненной жизнью роскоши ее родного дворца Фениксов. Здесь царил покой, но покой кладбища или храма.

И тогда она услышала его. Тихий, ровный звук, который был слаще любой музыки. Сопение. Спокойное, размеренное дыхание спящих детей.

Она повернула голову, и сердце ее сжалось от приступа такой сильной нежности, что стало больно. Рядом с ней, на этой огромной кровати, прижавшись друг к другу, как два котенка, спали Лиан и Мира. Их лица были чистыми, румяными, без следов слез и страданий. Длинные ресницы отбрасывали тени на маленькие будто зефиринки щечки. На них были чистые, мягкие ночные рубашки из незнакомой ткани, напоминающей шелк, но более плотной и теплой. Они были живы. Они были в безопасности. Они дышали.