Катерина Крутова – Развод. 10 шагов к счастью (страница 5)

Смотрю на экран, не зная, что написать. Как сказать дочери, что ее отец — предатель? Как объяснить, что ее мать — не сильная женщина, а сломленная, запутавшаяся в собственных эмоциях? Делаю глубокий вдох и пишу: «Все хорошо. Просто задержалась на работе. Позвоню позднее». Не знаю, что скажу ей вечером. Не знаю, как буду смотреть в глаза Володе. Не знаю, смогу ли вообще вернуться в тот дом, где все напоминает о разбитом счастье. Делаю шаг, чувствуя, как ноги подкашиваются. Но нужно идти. Нужно решать. Потому что жизнь не останавливается. Даже когда рушится все.

— Вы куда сейчас? – секундная слабость не ускользает от цепкого военного взгляда.

— Домой, — киваю на телефон, еще светящийся сообщением.

— Понятно. — Михалыч что-то обдумывает, потом резко достает из кармана ключи. — Тогда я вас отвезу.

— Нет, что вы...

— Ольга Алексеевна, — он перебивает меня, и в голосе звучит та самая командирская нотка, против которой не поспоришь, — сейчас восемь вечера. Вы в полуобморочном состоянии. Я вас отвезу.

Хочу возражать, но ноги ватные – слишком долгий и сложный выдался день.

- Ладно, — соглашаюсь, и мы идем к его старенькой «Ниве». Михалыч открывает дверь, помогает сесть.

— Ремень, — напоминает он, а я автоматически пристегиваюсь. Двигатель заводится с первого раза.

— Адрес?

Называю, машина трогается, и я вдруг понимаю — совершенно не хочется говорить. Не хочется думать. Хочется просто сидеть и смотреть, как за окном мелькают фонари, дома, люди...

— Спасибо, — благодарно киваю, когда он уже останавливается у моего дома.

— Не за что. — Михалыч глушит мотор, — подожду, пока зайдете.

— Это не...

— Обязательно, — перебивает он.

Я не спорю.

Михалыч смотрит вслед, пока не захожу внутрь. Ждет. Как страж. Как друг. Как человек, который понимает.

4. Манипуляции

Хуже новости об измене — только возвращение в пустой дом, в котором мы - еще семья. В коттедже на ближайшей окраине города из окна видно залив, где сейчас разливается кроваво-алый, предвещающий близкий шторм закат. Здесь на каждом углу наше уже бывшее счастье — фотографии из семейных поездок, глупые, но дорогие сердцу сувениры, грамоты и медали дочерей, забранные в рамочки смешные детские рисунки. Рубашка мужа на сушилке, сервиз, подаренный друзьями на фарфоровую свадьбу. Тонны воспоминаний, следы прожитых лет. Я опускаюсь на диванчик в прихожей, скидывая туфли и не зная, что делать дальше. Из зеркала на меня смотрит потерянная женщина средних лет, которая всю сознательную жизнь была хорошей женой, верной подругой, заботливой матерью и, как мне казалось до сегодняшнего дня, неплохой возлюбленной. Но — кому это нужно? Для чего это все теперь?! Мобильный с так и не отвеченным сообщением летит об пол, но не разбивается. Лишь осуждающе подмигивает экраном, отображая володькино «не жди». Где он? Какую губастую фифу теперь ужинает и танцует?!

Мне тесно и не хватает воздуха в этом идеальном пустом доме. Потому открываю настежь окно на кухне, наливаю чай, который тут же остывает в прохладе весеннего вечера, а я сажусь, не включая свет и жду. Решения, знака, откровения, понимания - почему я? За что меня так? Солнце тонет в темнеющем заливе, когда слышится звук отъезжающих ворот и цветник под окном перечеркивает свет фар. Бездумно бросаю взгляд на часы - без двадцати минут полночь. Я просидела над остывшей чашкой больше трех часов.

В прихожей знакомые шаги и ровное, как ни в чем не бывало:

- Чего без света сидишь? На электричестве экономишь?

Я не отвечаю. Не могу. Не хочу.

- Оль, ты чего? Давай включай свет, я устал! Сообрази поесть, раз еще не легла.

Вот он. Стоит в дверном проеме. Мой муж. Отец моих детей. Любовник Ангелины Оболенской.

- Да что с тобой? - Орлов нажимает выключатель. Жмурюсь от резкого света, чувствуя себя мышью в мышеловке.

- Что не так?

И тут плотину чувств прорывает:

- Не так?! - накопленные за день эмоции выплескиваются криком. - Ты хочешь сказать — ничего не произошло и мне привиделось?!

- Ну и что ты видела?! Не веди себя, как истеричка! Тоже мне проблема – целовались… — в голосе ни капли раскаяния, на лице ни следа смущения. Как всегда – уверенный в себе, генеральный директор Владимир Сергеевич Орлов.

- Ну и что?! Целовались у тебя на столе, Володя! И судя по расстегнутой ширинке – на поцелуях вы не собирались останавливаться.

Муж снимает пиджак, бросает ключи на стол и вместо извинения переходит в нападение:

- Все сказала или еще подробности вспомнишь? Я тебе подарил этот дом, детей поднял, а ты из-за ерунды закатываешь сцену? Вообще понимаешь, сколько у меня могло быть таких? Да они в очередь выстроятся, лишь намекну. Но я же с тобой! – разводит руками, точно открывает ребенку азбучные истины.

- Сколько? – хриплю, не в силах задать весь вопрос. Владимир кривится в усмешке:

- Что «сколько»?

- Сколько их было до Оболенской? – больнее чем сейчас быть уже не может, но если я узнаю, что все эти годы была слепа, глуха и глупа настолько, что не замечала многократные предательства, легче будет умереть на месте, чем вынести унижение.

- Оль, ну хватит... – муж внезапно меняет тактику. Голос мягкий, в глазах искренняя забота. – Ну, переспал пару раз. Ты же не девочка, чтобы в сказки верить! Мужчины по природе своей полигамны, а с моей работой надо спускать пар. Ну ошибся, с каждым бывает! Чайник горячий? – Володя отворачивается, чтобы нажать кнопку.

Смотрю в спину мужа и понимаю: он искренне считает измену мелким проступком. Ведет себя так, словно мы просто обсуждаем, как прошел день. Схватив из хрустальной вазочки любимый мятный леденец (уж не вкус ли Гелиных накаченных губ старается перебить?) муж подходит и кладет обручальное кольцо рядом с моей чашкой:

- Ты забыла у меня в кабинете.

Молча беру тонкий золотой ободок. Дешевый, легкий — помню, как Володя копил на него несколько месяцев. Тогда он был подающим надежды молодым специалистом, а я студенткой педагогического. Денег у нас не было, зато были любовь и мечты. Где это все теперь? Взвешиваю кольцо на ладони — несколько грамм золота ощущаются тяжестью прожитых лет. И, так и не сказав ни слова, иду к раковине и выкидываю в мусорку обещание в любви и верности до конца жизни. Володька смотрит, словно я еретик, совершающий святотатство, а потом взрывается:

- Ты совсем охренела, что ли?! Хочешь сломать себе и мне жизнь? После всего, что я для тебя сделал? Вообще понимаешь, что все здесь — благодаря мне? Этот дом? Твоя машина? Даже жалкая должность «психолога» в школе — потому что в ГОРОНО у меня связи!

- Близкие половые связи, — буркаю под нос, но муж слышит и бросает зло:

- Думаешь, тебя взяли за профессионализм? Ха! Тебя взяли, потому что я попросил! Без меня ты — никто. Обычная училка географии без стажа, отучившаяся на психолога, чтобы разобраться с личными неврозами. Кто оплатил твоей матери операцию? Ты что, сама бы все это заработала?

Я молчу и дышу через раз. Воздух заполняет легкие стекловатой – колкой, смертельной, вынуждающей открывать беззвучно рот, как выброшенная на берег рыба.

— Ну? — муж выгибает брови. — Сколько ты приносишь домой? Тридцать тысяч? Это даже на твои успокоительные не хватит.

Лицо горит. Логика Орлова железна: он кормилец – значит, имеет право решать. Его правила естественны: мужчине нужно разнообразие — это не измена, а физиология. Мои чувства — досадная помеха, как плохая погода: неприятно, но скоро пройдет.

— А Ангелина... — имя ненавистной соперницы само срывается с губ.

— Что Ангелина? — он ухмыляется. — Ты ревнуешь? Серьезно? Она ничего не значит. Просто свежо. Не ноет, не лезет с дурацкими вопросами. Следит за собой. Да поставь вас обеих рядом, как думаешь, кого выберет любой мужик? Вот, а она младше тебя всего-то на восемь лет!

Снимаю с полки его любимую чашку, старую, с трещиной на боку – единственную уцелевшую из всей посуды с нашего первого жилья – маленькой комнаты в заводском общежитии.

— Ты даже не извинишься?

Володя закатывает глаза, будто я спрашиваю, почему трава зеленая.

— Извиниться? За то, что я обеспечиваю тебе и детям жизнь, о которой ты даже мечтать не могла?

Он встает, подходит слишком близко.

— Послушай, Оль, — его голос становится опасным. — Ты хочешь скандала?

Смотрю в знакомое, родное лицо, на родинку на щеке, которую столько раз целовала и обводила пальцем, на тонкий шрам над бровью – последствие лыжного марафона в старшей школе, и словно впервые вижу чужого мужчину, которому важна не я с эмоциями, мыслями, болью и страданиями, а его неизменный комфорт, где жена – четко работающий обслуживающий потребности хозяина механизм.

Пальцы сами собой разжимаются, и любимая чашка мужа летит в раковину и раскалываясь по старой трещине. Осколки прежней любви – символ сегодняшнего дня и всей моей жизни.

- Это просто старая чашка, она давно была со сколом, — шепчу в свое оправдание, вжимаясь в стену.

-Безрукая! — орет Владимир, занося руку, как для удара.

— Бей.

Мой голос звучит тихо, но так, что Володя на секунду замирает.

— Чего?!

— Бей, — повторяю громче, глядя прямо в его глаза. — Дай мне повод уйти. Дай мне понять, что я не сошла с ума. Что ты не просто мерзавец, а настоящий монстр.

Его сжатая в кулак рука дрожит.

— Ты ебнулась.