Катерина Крутова – Развод. 10 шагов к счастью (страница 4)

- Не всем надо искать оправдание, Ольга Алексеевна. Основа может быть изначально гнилой. На такой, сколько не строй, не укрепляй – однажды рухнет красивый фасад.

— Его мать — Ангелина Оболенская, — вырывается само. Видно, мозг напрямую ассоциирует любовницу мужа с фразой про гнилое нутро.

Михалыч медленно выдыхает дым, не торопясь комментировать:

- Дело не в ребенка, так?

Я кидаю окурок под ноги и растираю его мыском туфли:

— Черт, как же это противно. Как я раньше курила?

Михалыч стряхивает пепел в ближайшую лужу:

— Привычка. Как и все в жизни.

Его взгляд скользит по мне, сканируя каждую деталь. Наверно так же он перед смотром оценивал готовность новобранцев. Непроизвольно расправляю плечи и вздергиваю подбородок – остатки гордости требуют посмотреть в глаза и пройти оценку. Мужские губы изгибаются короткой улыбкой, а лицо на мгновение утрачивает каменную резкость черт, становясь мягким и как будто заботливым. Неравнодушным.

— Я в Чечне видел, как люди на мину наступают. Сначала не понимают — просто ногу отрывает. А потом смотрят вниз и...

— Вы сравниваете измену с войной? — перебиваю, одновременно выдавая тайну и признавая поражение перед судьбой.

Михалыч пожимает плечами:

— Разница только в скорости. И за душу инвалидность не дают. Боль — она везде боль. Моя жена ушла к полковнику. Военный городок за Уралом, я только капитана получил, а сыну девять лет. Мои рога на целый год стали главной темой разговоров.

- А сын как?

- Вырос. МАИ* (Московский авиационный институт) закончил. В Звездном сейчас, — Михалыч так плотно сжимает губы, что сигарета чудом не ломается пополам. А и без того идеальная, выдрессированная годами службы осанка, выправляется так, точно вместо позвоночника забили стальной шест.

- Вольно, — невольно улыбаюсь, профессионально ловя взгляд, как на сессии с учеником, чтобы добиться зрительного контакта и доверия. Мужчина кратко усмехается в ответ, переступая с ноги на ногу:

- Привычка.

- Так что с сыном, тоже служит?

- Работает. Он гражданский. Наелся армейской жизнью, пока мотался со мной по казармам.

- С вами остался? Как он воспринял развод? – думаю о своих девочках. Им уже давно не девять лет, но если мы с Володей разойдемся это окажется крушением не только моего мира.

Лицо мужчины становится каменным.

— Считает, что я сам виноват. Надо было чаще дома бывать.

В его голосе — знакомая нота. Точно такая же, что звучала сегодня у Богдана.

— Логично, — киваю я. — Дети всегда находят виноватого. Особенно когда им объясняют, кого надо ненавидеть.

Михалыч резко поворачивается ко мне:

— Вы что, эту стерву оправдываете?

А я не сразу соображаю, что он не про Ангелину, а про свою жену.

- Ей щелевой зуд оказался важнее собственного ребенка. До Женьки, хоть он и мелкий был, быстро дошло. За пятнадцать суток – пока я на гауптвахте сидел.

Удивленно выгибаю бровь, но мужчина не дожидается вопроса поясняя:

- Харю начистил полковнику, любителю чужих жен. Отметил окончание брака, а заодно и военной карьеры. С тех пор все задрищенские жопы страны мои были, майора перед отставкой только получил.

Михалыч внезапно замолкает почти смущенно, вновь выпрямляется по стойке смирно и глядя прямо перед собой, а не на меня, выдает:

- Прошу простить за жаргон, давно не вел долгих бесед с дамой!

- Скажете тоже, дама, — на сей раз улыбаюсь искренне и не менее смущенно. – Дамы остались в прошлом веке, там, где балы, кринолины и дуэли. А я – обычная.

- Нет, — мужской голос уверен, а глаза смотрят в мои не мигая. – В вас есть настоящее, женское начало, ради которого хоть на край света, хоть стреляться.

- Хоть морду бить и на гауптвахте сидеть, — шучу, чтобы сгладить неловкость от неожиданного комплимента.

- Так точно, — без тени улыбки подтверждает Михалыч. – Но тогда я просто мстил за честь, а за вас надо сражаться.

Чувствую, что краснею, но дыра в душе становится как будто меньше.

- Не хотели ее вернуть, простить? – спрашиваю, потому что не вижу для себя единственно верного решения. Я не могу просто уйти от мужа, но не могу взять и простить. Не смогу забыть, как он целовал другую, и делать вид, что ничего не случилось. Потому что двадцать четыре года — это не просто цифры. Это тысячи завтраков, ужинов, смешных случайных фраз, которые никто, кроме нас, не поймет. Это его руки, обнимающие меня в темноте, когда снится кошмар. Это его голос, читающий вслух сказки нашим девочкам, пока я засыпаю рядом, уставшая после бессонных ночей с младенцами. Это — моя жизнь. И я не знаю, как ее переписать. А статный, прямолинейный и немного грубый мужчина рядом много лет назад пережил такой же травмирующий опыт.

Но он не предлагает мне советов и не навязывает свое мнение. Он просто стоит рядом, курит и молчит, словно давая мне время и пространство, чтобы самой разобраться в чувствах.

— Я не знаю, что делать, — говорю наконец. — Развестись? Остаться? Простить? Дать ему второй шанс? Но как я смогу снова ему доверять?

— Вопрос не в том, что делать, — отвечает Михалыч, туша сигарету. — А в том, что вы хотите.

Он выдыхает дым, резко выпрямляется и бросает окурок в урну.

- Мы не настолько хорошо знаем друг друга, Ольга Алексеевна, но я уверен — вы не простите.

- Как вы можете быть уверены? Даже я не знаю наверняка.

- Потому что вы сейчас не плачете. Не звоните ему, не просите объяснений. Вы сидите здесь с чужим мужиком и курите первую сигарету за четверть века. Так ведут себя перед битвой, в которой хотят победить. Значит — ваша душа уже приняла решение. Настоящий брак — это не только про любовь. Это про верность и доверие. Если их нет — нет ничего. Но это – моя правда.

Его слова суровы и честны, для меня звучат, как удар молотком по стеклу. Они не просто разбивают иллюзии, а ставят под сомнение всю жизнь, которую я считала счастливой.

— Значит, вы считаете, что разводиться — единственный выход?

— Я считаю, что каждый сам решает, как жить дальше. Можно остаться и каждый день смотреть в глаза человеку, который предал. Можно уйти, но тогда придется начинать все сначала. В любом случае, выбор — за вами. Я свой сделал.

Молчу, потому что он прав. Да, я люблю мужа. Но это -прошлое. Любовь, которая была. А теперь есть только разбитое доверие и стыд. Стыд за то, что стала неинтересна собственному мужчине, что не смогла удержать его. И страх — как жить дальше? Володя — мой первый и единственный. Мы познакомились, когда я училась в институте, поженились на четвертом курсе. Он был моей любовью, моей семьей, моей жизнью. Если бы не этот брак — кем была бы я?

— Вы сейчас думаете о нем, — замечает Михалыч. — Хотите простить?

— Не знаю.

— Тогда подумайте, что будет, если простите?

Я закрываю глаза. Представляю: Володя приходит домой, извиняется. Говорит, что это больше не повторится. Я верю. Мы живем дальше. Но каждый раз, когда он задерживается, я буду представлять его с ней. Каждый взгляд на телефон, каждую красивую женщину рядом буду воспринимать соперницей.

— Это ад, — шепчу.

— А если не простите?

— Тоже ад.

Михалыч хмыкает:

— Тогда выбирайте, в каком аду вам легче дышать.

Я смотрю на часы. Уже поздно. Пора домой. Точнее, туда, где раньше был дом.

— Спасибо, — говорю вставая.

— За что?

— За то, что не стали врать: «все будет хорошо».

Михалыч молча кивает.

Телефон снова вибрирует. На этот раз — сообщение от Ани:

«Мама, ты где? Папа звонил, сказал, что ты не отвечаешь. Все в порядке?»