Катерина Кант – Свет и тьма Хэсэма: раскол миров (страница 2)

Каждый мой шаг вперёд, дающийся такой ценой, был шагом навстречу свободе… или же навстречу неминуемой гибели. Другого варианта не существовало.

Я не знала, способен ли вообще тёмный источник – эта дикая, необузданная сила внутри меня – даровать исцеление, несущее облегчение, а не разрушение. Всё, чему я училась прежде в стенах замка владыки, касалось лишь грубой боевой магии, нападения и защиты, – и уж точно не соединения её со светлыми, целительными искусствами. Но в тот миг никакого выбора просто не существовало: боль резала по костям, прожигала ногу огнём, и единственным шансом продолжить путь было отчаянно рискнуть. Я попыталась, стиснув зубы, переплести воедино обрывки воспоминаний о светлых, плавных целительских формулах с вязкой, тягучей, непокорной силой тьмы, бушующей во мне.

Я шла сквозь лес, почти не видя дороги, с лихорадочным отчаянием перебирая в памяти знакомые очертания рун и на ходу перекраивая их, ломая и склеивая заново, вливая в древние формы новую, чёрную жизнь. Воздух вокруг буквально дрожал от магического напряжения, будто сам мир затаил дыхание и замер в тревожном ожидании исхода этого безумного эксперимента. Каждый мой шаг вперёд был игрой на самой грани: с одной стороны – свобода, с другой – мгновенная гибель.

И вдруг – случилось то самое невозможное, на что я уже почти не надеялась. Моё грубое, отчаянное плетение из разнородных сил вспыхнуло в ладонях живым, тревожным свечением, и пронзительная боль в ноге чуть отступила, испугавшись этого света, спрятавшись в самые глубины моего измученного тела. Это не было настоящим исцелением, нет – лишь слабое, ненадёжное обезболивающее, наскоро сотканное на опасной, зыбкой границе между светом и тьмой. Но даже этого крошечного облегчения, оказалось достаточно, чтобы снова заставить себя двигаться вперёд. Правда, цена за эту маленькую победу оказалась непомерно высокой: последние магические силы утекали из меня стремительно, как вода сквозь растопыренные пальцы, а моё собственное тело становилось всё тяжелее, непослушнее.

Лес вокруг сгущался с каждым шагом, непролазные кусты превращались в сплошную колючую стену, преграждающую путь. Приходилось буквально вырывать себе дорогу, с силой разрубая спутанные ветви клинком или рассекая их короткими, резкими языками тёмных заклинаний. Каждый новый метр пути давался ценой свежей крови, струящейся по царапинам, и глухой, беззвучной ярости, кипящей где-то глубоко внутри.

Я чувствовала погоню за спиной – не глазами, а каждой клеткой своей кожи. Холодное, чуждое дыхание преследования настигало меня порывами внезапного ветра; земля под ногами, казалось, гудела от тяжёлых, невидимых шагов воображаемых преследователей; а тени между древними деревьями шевелились и сливались, принимая очертания чужих, пристальных взглядов. Но сдаваться я не собиралась. Ни за что. Пусть каждый мой шаг будет немым вызовом, каждое движение – тихим, но яростным криком в лицо судьбе. Я выживу. Я должна быть свободна.

Наконец, ценой невероятных усилий, мне удалось вырваться на крошечную, затерянную поляну, где скупой свет угасающего дня пробивался сквозь переплетение верхних ветвей, заливая землю тусклыми пятнами жидкого золота. На один короткий миг мне даже показалось, что сам лес смилостивился и открыл мне это укрытие, даруя короткую, драгоценную передышку, но моё настороженное сердце отказывалось верить в эту внезапную милость – слишком хорошо я уже знала истинную цену случайных подарков судьбы.

Я почти рухнула на колени, упираясь дрожащими ладонями во влажную, холодную землю, и позволила своему дыханию хоть немного выровняться, стать глубже. Горло саднило от сухости, губы растрескались до крови, а руки предательски дрожали от накопленного напряжения и страха. Самодельное заклинание, удерживавшее боль на расстоянии, уже таяло, ускользая из-под моего ослабевшего контроля, как дым. В висках назойливо пульсировала кровь, словно внутри моей головы кто-то отчаянно бил в невидимые, траурные барабаны.

– Сапфир… – сорвалось с моих пересохших губ шёпотом, почти как молитва, как последняя надежда. В ответ меня окружила лишь глубокая, всепоглощающая тишина, тяжёлая и давящая, но где-то в самой глубине души я всё равно безумно ждала, что он откликнется. Хоть шёпотом, хоть тенью голоса, хоть лёгким прикосновением к сознанию.

Вместо ответа из чащи за спиной донёсся отчётливый, сухой треск сломанной ветви. Я вздрогнула, вся внутренне сжавшись, и, резко вскинув голову, успела мельком увидеть быстрый, скользящий проблеск бледного света между тёмными стволами. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Это могли быть разведчики Кантора, его безжалостные псы… или же сам лес решил испытать мою и без того истощённую психику новыми, изощрёнными иллюзиями.

Я прижалась к земле ниже, затаив дыхание, и судорожно сжала пальцы вокруг рукояти единственного кинжала. Если это они – я не отдамся без боя. Даже если последний, отчаянный удар придётся нанести совсем истощённой рукой, даже если мне суждено пасть прямо здесь, на этой маленькой поляне.

Но в следующее мгновение я уловила нечто иное, заставившее замереть: слабый, едва различимый, но совершенно конкретный запах дыма – не костра, а скорее печной трубы. И вместе с ним, вплетаясь в воздух, – далёкий, призрачный звон колокольчиков.

Я замерла, пытаясь осмыслить это. Нет, это не стражи Кантора. Это что-то другое… что-то совершенно иное.

Из чащи, бесшумно раздвигая колючие ветви, один за другим появились воины. Высокие, стройные, с кожей цвета слоновой кости и тёплого загара, они двигались с грацией больших кошек. Их раскосые глаза, миндалевидные и пронзительные, светились в сумерках. У некоторых над головой проступали уши различных животных, а у других из-под доспехов виднелись пушистые хвосты.

Их доспехи – лакированные, со сложной шнуровкой, – были украшены стилизованными изображениями животных: летящих журавлей, извивающихся драконов, бегущих лисиц.

Они окружали поляну бесшумно, и от них веяло не дикостью, а сфокусированной, выверенной силой и абсолютной дисциплиной. Это не была орда – это был отлаженный механизм, каждый элемент которого знал свое место.

И тогда я увидела их. Они шли впереди отряда, и все остальные были лишь фоном для этих двух фигур.

Первый – Ван-Аро. Его рыжие волосы были убраны в высокий конский хвост, но несколько прядей выбивались, обрамляя лицо с высокими скулами и раскосыми глазами-миндалинами. Те глаза – ярко-зеленые, сейчас имели вертикальные зрачки-щёлочки – метнулись по поляне, выхватывая детали, оценивая угрозу.

Он был в лакированных доспехах глубокого синего цвета, с накладками из чернёной стали, напоминающими чешую. Его главные отличия – два пушистых рыжих лисьих уха, торчащих сквозь пряди волос, и большой, роскошный хвост цвета осенней листвы с белым кончиком. Уши, острые и чуткие, напряжённо подрагивали, а хвост был распушен и нервно подёргивался.

Рядом с ним, на полшага сзади, выступила вторая фигура. Чуть выше и не многим массивнее, с плечами, готовыми взвалить на себя тяжесть целого мира. Длинные волосы цвета воронова крыла были собраны в сложный воинский узел, обнажая высокий лоб и цепкий, холодный взгляд глаз неожиданно светлого, ледяного голубого цвета. Два острых черных кошачьих уха, почти неотличимые от волос, лишь слегка поводили кончиками, улавливая малейшие звуки леса. Черные лакированные доспехи незнакомца были строже, без излишних украшений, лишь на наплечниках был вычеканен силуэт изгибающейся пантеры. Он не смотрел на меня – его холодный взгляд сканировал опушку, оценивая периметр, его поза была собранной и готовой к мгновенной атаке. Он был тенью правителя, его мечом и щитом.

Ван-Аро сделал шаг вперед, его лисьи уши прижались к голове на мгновение, а затем снова настороженно выпрямились. Руин, не отводя взгляда от леса, сделал почти незаметный жест рукой – и воины бесшумно сместились, изменив построение, перекрыв все возможные направления для атаки. Они работали как единый организм, где Ван-Аро был сердцем, а стоящий рядом воин – мозгом и стальной хваткой.

И тогда взгляд Ван-Аро, наконец, выхватив меня из полумрака, встретился с моим. Стоящий рядом с ним воин, тоже меня заметил. Но его взор был быстрым, оценивающим, сканирующим на предмет ран и угроз. Его голубые глаза, холодные и ясные, на мгновение смягчились, увидев состояние их правителя, а затем снова стали жесткими, вернувшись к своей работе – обеспечению безопасности.

Взгляд Ван-Аро, ярко-зелёный, как майская листва, с вертикальными зрачками, сузился, а затем расширился от изумления, наткнувшись на мою сгорбленную, прижавшуюся к земле фигурку. Казалось, он не верил собственным глазам.

В его взгляде пронеслась целая буря – молниеносная оценка обстановки, дикая, жгучая тревога, яростная готовность разорвать в клочья любого, кто посмеет ко мне приблизиться, и… щемящее, всепоглощающее облегчение. Облегчение, что смывает весь страх и ярость, оставляя лишь хрупкую, дрожащую надежду.

– Эсмеральда… – моё имя сорвалось с его губ не громким кличем, а сдавленным, хриплым стоном, в котором смешались боль, страх и надежда, пробивающаяся сквозь отчаяние.

Он сделал один шаг, затем другой, машинально отстранив рукой одного из своих воинов, который инстинктивно шагнул вперёд, чтобы прикрыть своего правителя. Он шёл ко мне, забыв обо всём на свете – об отряде, об опасности, о приличиях. Всё его существо, каждый мускул, каждый вздох были сосредоточены только на мне.