Катерина Готье – Анамнез (страница 9)

Тот год был последней каплей. Закончив школу, Пьер тем же летом отправил вступительное эссе в «Лахесис». Он рассуждал так: если его примут, он навсегда покинет семью и уедет учиться, прекрасно зная, что этим поступком навлечет на себя отцовское проклятье, но если академия откажет, то ему не останется иного пути, кроме как убежать так далеко, насколько он сможет. Пьер знал, что вступительные экзамены в медицинский университет, которые он сдавал по воле отца, написаны блестяще. Не то чтобы он ненавидел медицину – наоборот, с самого раннего детства Пьер с живым интересом листал отцовские тома по анатомии, завороженно обводя пальцами очертания черепа и рисунки изящных сухожилий, – но с годами в нем что-то перевернулось. Отцовские методы воспитания привили стойкую ненависть не только к его персоне, но и к той науке, которую он избрал для сына. Так, когда в сознании Пьера хирургия прочно связалась с ненавистью и насилием, он уже и забыл, что когда-то это был его личный выбор, а не путь, которому он должен следовать по желанию отца.

Ему повезло: академия с радостью приняла его в свои спасительные объятия, но с той поры он остался в этом мире совершенно один – лишь от младшего брата иногда приходили сухие весточки. Ненависть прошла, уступив место сожалению, но мечта о хирургии так навсегда и осталась мечтой, которую он упустил по собственной вине. Однако, не случись всего этого, Пьер не попал бы на факультет, который в полной мере позволил ему раскрыть творческие способности, обнажить душевную рану и начать писать истории собственной кровью. Романы, которыми писатель «переболел», всегда самые лучшие.

Лучше всего было немедленно сорвать пластырь и перестать травить себе душу бесплотными опасениями. Быстро пробежав глазами сухие строки, Пьер отложил письмо. Горечь ушла, узел душивших его слез развязался. Что было, то осталось в прошлом. Иного и не стоило ожидать – сахарному домику его надежд стоило растаять давным-давно.

Офелия все это время сидела тихо, глядя на него с тихим сочувствием. Она понимала, что в душе друга сейчас происходит сдвиг тектонических плит, на осознание последствий которых требуется время. Закашлявшись, Пьер отложил письмо и сделал большой глоток кофе, который не только не облегчил кашель, но еще больше усугубил его.

– Грустные новости? – Офелия едва взглянула на конверт, лежавший на столе как растерзанная зверушка – с внутренностями наружу.

– Отнюдь… – Пьер сморщился – кофейная гуща прилипла к небу. – Гадость какая…

Он перевернул чашку вверх дном и скривился.

– Ты же сказал, что все в порядке.

– Нет, это я о кофе, – Пьер все еще кашлял, пытаясь избавиться от мелких частиц, раздражающих горло. – Отец, – коротко произнес он, испив спасительной прохладной воды, которую ему принес Луи.

– Что-то важное? Надеюсь, это не касается твоего последнего года в академии?

Для каждого организма самым страшным уделом является разлучение с одной из составляющих его частей. Стоит изъять один орган, как остальное тело гибнет: гниение начинается изнутри, поглощает все мягкие ткани, а потом выбирается на поверхность зловонной массой, прежде бывшей живым существом. Каждой академической семье знакомо это ужасающее чувство приближающегося расставания. Держась изо всех сил за что-то вечное и незыблемое, как нам думается, мы в конечном счете теряем свою опору, оказываясь в открытом море, где нас с головой накрывает огромная волна. И имя той волне – «одиночество». Разве может человек, потеряв большую часть себя, регенерировать, подобно червю, чтобы снова возвратиться в большой мир, снова добиваться своих целей?

Отнюдь. К сожалению, люди, теряя важные части своей личности в раннем возрасте, не могут собрать себя воедино всю оставшуюся жизнь. Они вынуждены вечно скитаться в поиске якоря, спасительной веревки или протянутой руки, но вечными их спутниками являются лишь страх, отчаяние и безнадежность. За них они и привыкают держаться – подавленные, разрываемые изнутри мечтами и желаниями, которые тонут в гниющем болоте страха. Дикие и опасные, как загнанные звери, и такие же вечно одинокие.

Офелии всегда казалось, что иной жизни, кроме этих четырех лет, никогда не было и никогда не будет. Её не интересовали новости большого мира, она не читала газет, не смотрела телевизор и могла на полном серьезе думать, что сейчас 1950 год. Она бы предпочла затеряться во времени, попасть во временную петлю – день сурка представлялся ей величайшей благодатью, – лишь бы навсегда остаться здесь, под защитой исполинских гор и густых лесов. Казалось, никто извне никогда не потревожит их тихий, спокойный и безопасный мир, не придет, принося с собой запахи нового времени, незнакомые слова и суету. Офелии было страшно – страшно, что в один момент её подхватит мгновение и унесет в эту новую – забытую старую – реальность, куда она никогда не хотела возвращаться.

Девушку часто посещала мысль, что она, подобно чеховскому Беликову, окружила себя вещами и ритуалами, доставляющими душевное спокойствие. Она позволяла себе забывать то, что приносило тревогу, и игнорировать тех, кто нарушал её хрупкое душевное равновесие. В сущности, быть «человеком в футляре» весьма удобно. Академия, кольцо гор и отчужденность от всего мира – комфортный футляр, в котором ты как бы находишься в мире, но словно и смотришь на него через кривое зеркало.

Однако в редкие минуты прозрения она понимала, что это вовсе не футляр, а гроб. Черный лакированный гроб с мягкой бархатной обивкой и золотыми ручками. Он не защищал от враждебного мира, а постепенно пожирал жизненные силы, душа складками савана и утягивая на самое дно – в бессознательную тревогу и ночные кошмары. Белые простыни стали казаться саваном, когда она, просыпаясь по ночам, задыхалась от ужаса перед деревянным коробом, находящимся глубоко под землей. В каждом своем сне девушка видела гроб: она была в нем, царапая крышку и давясь мокрой землей, была возле него, глядя, как его ужасающе разверзшаяся пасть из красного бархата пожирает всех, кого она знала и любила. И она была над ним, глядя на собственное опутанное цепями тело – неужели эти цепи она добровольно надела сама? А стенки гроба все сжимались, смыкаясь над ней и превращая белое небо над головой в черную мглу.

Она проваливалась в ужасающие ночные кошмары, как Алиса в кроличью нору.

– Ты же не уедешь? – голос Офелии надломился, словно стебель камыша в ветреную погоду.

– Нет, конечно же нет! Куда я от вас денусь? – юноша рассмеялся, откинув голову назад.

Он всегда так смеялся – с момента их первой встречи – и всегда своим весельем отгонял прочь все её мрачные мысли. – Отец лишил меня наследства. А в конце изящно добавил – ну прям как вишенку воткнул в кремовый торт! – что больше у меня нет дома, – грустно улыбнулся Пьер.

– Господи, мне так жаль… – Офелия протянула руку и накрыла его ладонь своей. – Если тебе нужна любая помощь, материальная или психологическая, я готова сделать все… Как ты себя чувствуешь?

– Чего-то подобного я и ожидал от Теодора и Эвредики Лихтенштейн, – пробормотал он. – Больше скажу, я в какой-то степени даже рад, что они окончательно все решили насчет меня. Я ведь отчасти тоже во всем виноват: знал же, что отец не примет меня обратно, если поступлю по-своему.

– Вроде бы такой известный, такой талантливый врач, спас так много жизней, а как человек – полный ублюдок, – Офелия вздохнула, произнеся последнее слово с отвращением – она явно не привыкла к подобным вульгарностям, но прекрасно понимала, что бывают случаи, когда иными словами не описать все самое мерзкое, что собрано в одном человеке. А Теодор был не просто мерзким человеком – он был кунтскамерой, сокровищницей мерзостей.

– Видимо, нужно все-таки разделять автора и его творение. В медицине все так же, как в литературе. Не волнуйся, я справлюсь. Агата оставила мне немного денег, до окончания учебы и на первое время после должно хватить. Тем более, я планирую издать свой роман. Не то чтобы это крайне прибыльное дело, но пара грошей мне на счет упадет.

– Ты очень сильный, Пьер. Я горжусь тобой. Но если тебе понадобиться помощь, мы с Рафаэлем всегда будем рядом.

– Я знаю, поэтому ничего и не прошу, – Пьер погладил руку Офелии и улыбнулся.

– Зато у тебя будет интересная биография, – вдруг выпалила Офелия, – как у писателя. Можешь окутать свое прошлое ореолом романтизма. Почти как у Байрона.

– Или у Теда Банди. Склоняюсь к своему варианту.

– Как у кого? – Офелия непонимающе подняла брови: от всех этих сотен имен убийц, каннибалов и прочих некрофилов, книги о которых Пьер поглощал с пугающим интересом, у неё уже путались мысли.

– Это тот, который убивал проституток и бросал в реку? – Чтобы выдать этот впечатляющий отрывок Офелия проделала долгую мыслительную работу, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, связанное со сказанным Пьером именем, но по лицу друга поняла, что выстрел, сделанный наугад, не попал в цель.

– Нет, близко, но нет… Ты про Гэри Риджуэя, а я про… Ладно, не важно.

В такие моменты на Пьера явно накатывало интеллектуальное превосходство и он, незаметно для себя самого, закатывал глаза и поджимал губы. Офелия считала это умилительным и позволяла Пьеру и дальше считать себя экспертом в серийных убийцах. Странный блеск восхищения появлялся в его глазах, когда он, сидя теплым весенним днем у озера, рассказывал ей запутанную биографию очередного насильника. Только в эти мгновения он казался одухотворенным настолько, что мог часами препарировать каждый фрагмент жизни преступника. И она любила это в нем: ненасытную жажду истязания собственной души всеми кровавыми извращениями и тягу к объяснению самой сути психологии преступников, более похожих на чудовищ, чем на людей.