Катерина Готье – Анамнез (страница 10)

Никогда ни один человек с таким интересом не читал описание судебных процессов, как Пьер, вооружившийся карандашом и блокнотом. Часто преподаватели ловили его в закрытой секции библиотеки, куда входить можно было лишь с письменного разрешения директора. Никакого разрешения при нем, конечно, не находили, равно как и лазейки, через которую он неизменно просачивался в этот отдел, полный оккультных книг, засекреченных документов и криминальных сводок. Офелию мало интересовало, что он там читал в этом отделе – главным её вопросом было: «Как?».

Как он забрался туда? Она знала, что в академии существуют тайные ходы и скрытые двери, но о местонахождении всех из них не знал даже директор. Видимо, Пьеру они все же были известны, что делало его местным «неуловимым мстителем», ходящим сквозь стены. «Почти Призрак Оперы, – пошутила она однажды вечером, – только чрезвычайно очаровательный!».

Пьер никогда не рассказывал о причинах своей любви к криминальной истории. Но скорее оттого, что сам не знал, а не из-за нежелания вспоминать стыдные моменты своей биографии. Если тот факт, что он родился в семье потомственных хирургов, все бы объяснял, Пьер был бы очень рад.

Он вообще мало говорил о семье и своем прошлом: лишь об Агате вспоминал с теплотой и любовью.

Теодора и Эвредику Лихтенштейн Офелия знала лишь по именам – ни слова больше об узах, связывающих их с сыном. Просто очередные сигаретные ожоги на полотне геральдического древа. Они не присутствовали в жизни Пьера уже многие годы.

– Ладно, пойдем уже. Я хочу отдохнуть до начала лекции.

– А от чего ты устал, позволь спросить?

– Разгребал ворох важной корреспонденции, – съязвил юноша, показав ей язык.

Пьер собрал в кучу обрывки конверта, письмо, сверток и свои папки с рукописью. Прижав их к груди, он перекатывался с пятки на носок, ожидая Офелию. Помахав на прощание Луи, скучающему за стойкой, они удалились.

– Не забудьте, вечером будет брауни! – донеслось до них, и они дружно крикнули что-то невразумительное, еще раз махнув рукой на прощание.

Часы всегда исправно отсчитывали время с той далекой поры, когда их только установили в огромном гулком холле. И если их мерное тиканье было биением сердца, то бой, которым они оповещали начало нового часа, был тахикардией. Пьер с Офелией вздрогнули, когда по пустому холлу разнесся неожиданный громкий звук, похожий на сумасшедшие стуки заживо погребенного в крышку гроба.

– Какой ужас, уже одиннадцать, а я все еще не переоделась… – запричитала Офелия, но осеклась, уловив тонким слухом далекий звук, от которого у всех студентов академии стыла кровь в венах.

Цоканье каблуков по мраморному полу. Мягкий стук по лестничному пролету между вторым и первым этажами.

– Черт, Фемида…

Пьер схватил Офелию за руку и потянул за собой. Но, вопреки её ожиданиям, они побежали не от звука, а к нему. Офелия, возмущенно пытаясь оттянуть Пьера обратно – в каморку под лестницей, – спотыкалась и проклинала друга всеми силами природы.

Антигона «Фемида» Кобальд была не из тех женщин, с которыми можно поговорить по душам, завести семью или хотя бы встретиться без потерь для себя. После того, как она заходила в аудиторию, появлялись раненые и несколько убитых. И будьте уверенны, эта женщина точно знала, как ей избежать наказания за эти убийства. Юридический факультет под её началом ходил строевым шагом, держал спины и папки с материалами дел ровно и молился на Закон. В целом они были полностью готовы к войне, если таковая вдруг случилась бы. Но так как надобности в военных действиях не было, они все же занимались тем предметом, для изучения которого поступили на факультет.

И если юристы любили и уважали свою строгую надзирательницу, то вся остальная часть академии – включая директора и весь состав преподавателей – боялась её до дрожи в коленях. Казалось, она могла засудить Бога за неявку в зал приходской церкви.

Пьер взлетел на лестничную площадку второго этажа и нырнул в закуток, ведущий к коридору в левое крыло. По обеим сторонам лестницы стояли два рыцаря – пустые доспехи на постаменте с гобеленовыми знаменами в руках. Этим углам всегда не хватало света, так что никто никогда не обращал внимание на пыльные доспехи и темноту, клубящуюся за ними. Прижавшись друг к другу, они замолкли. Если бы Фемида все-таки обратила в то утро внимание на темный угол левого крыла, она заметила бы у стоящих там доспехов странную аномалию: у икр рыцаря, словно атавизмы, торчали по обе стороны две лохматые головы с широко открытыми немигающими глазами. И даже тогда она вряд ли сделала какой-либо вывод – ведь, как всем известно, она «юрист, а не биолог». Но Антигона Кобальд очень спешила, а потому две головы, выглядывающие из-за рыцарских доспехов, не стали объектом её внимания.

– Куда это она так бежит? Неужто армия юристов взбунтовалась? – прошептала Офелия на ухо Пьеру, который сидел, прижавшись к ограждению лестницы, и смотрел первый этаж сквозь деревянную балюстраду лестницы.

– Или на свидание. Спорим, что с Генри Холмсом? Думаю, он её единственный кумир, – улыбнулся Пьер, слыша за спиной сдавленный хохот Офелии. Шутка про «профессора Кобальд и её факультет пыток» была у всех на устах. Зная Пьера, Офелия могла предположить, что именно он был её автором.

Антигона Кобальд открыла тяжелую дубовую дверь, впуская в академию промозглый ветер, и вышла на улицу, оглядываясь по сторонам. Стоя на мокрой лестнице в одном твидовом жакете и шелковой блузе, она даже не повела плечами от холода. Лишь выбившиеся из тугого узла на её голове волосы свидетельствовали о непогоде. Заметив кого-то, женщина призывно помахала рукой и окликнула его по имени.

– Скорее, отец Коллинз, юноша и так весь промок!

Пьер вжался в ограждение еще сильнее, но угол обзора не позволял ему увидеть того, с кем говорила Кобальд. Голос отца Коллинза – священника из часовни – он узнал сразу, но второй, глубокий и медленный, не принадлежал никому из обитателей этого места.

Он переглянулся с Офелией, которая к тому моменту успела вылезти из своего укрытия и тоже подобралась ближе к перилам. Девушка выглядела взволнованной, но Пьер не мог понять по её лицу, рада ли она всему происходящему.

– Неужели у нас новенький? – Пьер, как заворожённый, вглядывался вниз, пытаясь узнать о незнакомце как можно больше.

Девушка что-то хмыкнула, не отрывая взгляд от дверей, и Пьер заметил, как её взгляд слегка потемнел. Пальцы Офелии, обхватившие деревянные столбики, побелели от напряжения. Толкнув подругу плечом, Пьер вопросительно посмотрел в её глаза. В ответ Офелии только покачала головой и тряхнула плечами, сбрасывая напряжение.

– Входите, входите! Вас нужно скорее согреть.

Наконец дверь закрылась, и в лужах грязной воды любопытному взору Пьера предстали трое: Фемида с растрепанными седыми волосами, прилипшими к лицу, юный отец Коллинз, обнимающий себя за плечи, и он – высокий молодой человек, донельзя бледный. Вся одежда и волосы юноши имели жалкий вид – пряди липли к лицу и мокрому шерстяному пальто, потяжелевшему от влаги, – но по поджатым губам и горящим глазам было видно, что он в ярости. Не глядя на отца Коллинза, юноша выхватил из его рук свой чемодан и вцепился в него обеими руками, точно боялся, что церковь захочет присвоить его имущество. Вслед за вошедшими влетел ворох грязных листьев, которые теперь умирали на сыром деревянном полу, напоминая своим пожухлым цветом плевки вековой плесени.

– Я нашел его около часовни, он шел со стороны станции. Должно быть, это ваш… – начал несмело отец Коллинз – его большие голубые глаза будто извинялись за каждое слово.

– Да, вы правы, я студент, – отрезал незнакомец, – и я уже тысячу раз пожалел об этом.

– Прошу прощения, – Коллинз сжимал в руках свой промокший пиджак, ежесекундно вытирая холодные капли, стекающие по его волосам на лицо. – Я пойду.

– Большое спасибо, отец Коллинз. Вы правильно сделали, что предупредили меня.

Внизу разыгрывалась настоящая трагедия, и они впитывали её, словно губки. Когда дверь за священником закрылась, Пьер прикусил губу. Незнакомец не вызывал симпатии с самого начала: в первые же минуты пребывания в академии он грубо обошелся с юным отцом Коллинзом, который был едва старше Пьера и не отличался особым острословием, которое могло бы помочь ему отстаивать свою честь в разговорах с не особо воспитанными людьми. Пьер был единственным, кто посещал часовню на постоянной основе, и за все время успел подружиться с молодым священником. Бернард тоже был выходцем из Шотландии, так что они быстро нашли общий язык и темы для разговоров под неустанным взглядом Девы Марии с цветного витража над алтарем.

– Антигона Кобальд, кафедра юриспруденции, – профессор протянула руку юноше и тот медленно, словно оценивая уровень опасности, отзеркалил её жест.

Пьер подумал о том, что незнакомец напоминает ему зеркало: такой же плавный, недвижный и полупрозрачный – неуловимый для анализа.

«Он был копией каждого своего собеседника…», – так впоследствии отмечал Пьер на полицейском допросе.

– Должно быть, вы Виктор Хьюз? Мы ждали вас завтра.

– Расписание поездов поменяли, когда я уже был в Блэквуде. Поезд доезжал до вас только сегодня или через месяц. Как вы, наверное, догадываетесь, месяц я ждать не мог.