Катерина Готье – Анамнез (страница 12)

Он смеялся совершенно особенно, его лицо никогда не выражало никаких эмоций, кроме радости. Улыбка была основой его тонких божественных черт: такой же основой лица, какой скелет является для тела. Лишь однажды Пьер видел его печальным – тогда лицо Рафаэля напоминало каменную маску бесконечного ужаса. В тот день все краски померкли, и жизнь потеряла всякий смысл. Разве можно быть счастливым, когда сам бог счастья поражен печалью? С того ужасного декабрьского дня прошло два года, но дикие голубые глаза, красные от выплаканных слез и потаенной боли, все еще всплывали в сознании Пьера.

Все они были друг для друга загадками, и боже упаси их узнать всю правду. Иногда прошлое стоит оставить в прошлом. Иначе придется лицезреть ужасные метаморфозы, которые неизбежно произойдут с вашими друзьями, едва вы узнаете их тайны. Все ли ангелы чисты?

Пьер открыл глаза, вздрогнув от холода. Ему показалось, что он заснул, разомлев в теплом кресле, но беседа продолжилась с того самого момента, который он слышал перед тем, как ужасный омут памяти снова затянул его в воспоминания. Та жизнь, которую он проживал, закрывая глаза, иногда казалась столь живой, что часы превращались в секунды, а полная аудитория пустела – тогда он совершенно терялся во времени и пространстве.

Он боялся однажды проснуться и осознать, что плутает в глубинах забытого и не может найти выход из бесконечного кошмара. Пьер не боялся уготованного ему будущего – его страшило спрятанное в глубине сознания прошлое.

– Если хотите, я переведу вам письма. Видимо, я слишком влился в языковую культуру и совершенно оторвался от реальности, – Рафаэль уже сидел, обнимая бархатную зеленую подушку тонкими руками. Его запястья украшали цветные веревочки, кожаный браслет и несколько лент, скрученных в жгут – еще несколько трофеев из поездки в Румынию.

– Давайте по порядку, – Пьер потер переносицу, словно пытаясь избавиться от назойливых мыслей. – Главный насущный вопрос: новенький.

– Его зовут Виктор Хьюз, насколько мы услышали, – Офелия вытаскивала из волос невидимки, о существовании которых явно забыла до этого времени.

– И мне он не нравится, – добавил Пьер. – Он нагрубил Бернарду, а потом мило заговорил с профессором Кобальд. Может быть, я предвзят, но он кажется мне лицемером.

– Ты просто принимаешь все близко к сердцу из-за дружбы с отцом Коллинзом. Ты же не шел два часа по грязной лесной дороге под проливным дождем, да еще и с тяжелым чемоданом в руках. Будь я на его месте, я бы и Фемиде могла нагрубить… – вздохнула Офелия, тоскливо взглянув в окно.

Она была адептом солнца, как и каждая итальянка, вынужденная променять теплую родину на непрерывные дожди пасмурного края. Здесь, в этой поистине суровой обители холодов и дождей, её южная красота, цветущая под солнцем, подобно молодой розе, блекла, не обласканная теплом и морскими волнами. Она грациозно сидела, точно египетская царица, сложив голову на спинку кресла. Весь её вид свидетельствовал о глубокой внутренней гибкости и силе. Пьер ненадолго залюбовался тонким профилем, подсвеченным тускло-зеленым светом, льющимся из-за пыльного стекла окон. Даже пыль и ветхость обстановки не портили её царственного величия.

– Склоняюсь перед вашим умом, господин судья. Думаю, вы совершенно правы, – приложив руку к сердцу, Пьер склонил голову.

– А что вас, собственно, так взволновало в этом новеньком? – Рафаэль скинул с ног расшитые бисером мюли и снова сел, подобно буддийскому монаху. – Мало ли студентов переводится в другие академии на последних курсах.

Пьер с Офелией невольно переглянулись. Из щелей в полу вдруг потянуло могильной сыростью и гнилой травой, но что это было – наваждение или плесень, покрывшая полы библиотеки из-за постоянной влажности – они впоследствии так и не поняли.

– Нам стало просто любопытно, наверное…

– И Фемида была с ним так мила, что мы и подумали, вдруг он какой-нибудь монарх или сын посла, – добавила Офелия слегка озадаченно, так как сама не понимала этого яркого возбуждения, внезапно охватившего её на площадке второго этажа. Наверное, сказывалось расстройство нервов из-за последнего года, который она проведет в академии. Все события, происходившие с ней сейчас, приобрели оттенок новизны и были так же дороги её сердцу, как дороги последние минуты со священником для умирающего.

Рафаэль, до этого сидевший тихо и неподвижно, хлопнул в ладоши. Громкий звук рухнул в «колодец», потревожив на нижнем ярусе библиотеки застарелую пыль. С какого-то стеллажа с грохотом упала книга, заскрипела иссохшая доска и все стены вдруг показались ненадежными, сделанными из картона. На мгновение они были уверенны, что библиотека сложится, как карточный домик, и погребет их под каменными обломками и разбитыми бюстами мыслителей прошлого.

Рафаэль закашлялся, отгоняя от лица поднявшуюся пыль. Он выглядел удивленным и смущенным, но, известный любовью к позам и яркой жестикуляции, никак не мог обойтись без звука, предшествующего его речи.

– Что же, так мы больше делать не будем… – пробормотал он под нос. – Раз с этим мы закончили, позвольте поведать вам о своих странствиях…

Пьер сполз по спинке стула вниз, закинув длинные ноги на небольшой бархатный пуфик. Офелия, словно сытая кошка, свернулась в клубочек на небольшой софе.

Оба приготовились наслаждаться теплым медовым голосом, который неизменно уносил их в незнакомые страны, чудесные племена, окунал в соленую морскую воду, окружал ароматом сочных персиков и пробегал холодными, как шампанское, мурашками по оголенной, чувствительной коже. И если сам Рафаэль не был чарующим рассказчиком, виртуозно завлекавшим зрителей в свои сети, то его голос, казалось, мог заставить несправедливо осужденного добровольно взойти на эшафот. Какой-то мудрец говорил, что грешно возводить себе идолов из людей. Но чем должен обладать человек, способный подчинить себе весь мир? Все очень просто: ему достаточно иметь этот манящий, губительно сладкий голос сирены, обещающий вечное счастье и, без сомнения, аромат, вобравший в себя по каплям всю красоту и грацию тринадцати прекрасных дев. Но если до жестокости Жан-Батиста Гренуя Рафаэлю было далеко, то один только голос уже мог возвести его на алтарь.

Голос и неземная, божественная красота. Мир, войны, ссоры, любовь – и над всем этим властвует красота и молодость. Кто обладает ими, тот получит весь мир. И Рафаэль мог бы получить его целиком, править любовью и противостоять смерти, став бессмертным на полотнах и в стихах, но для него все это было столь ничтожно, сколь ничтожны для Бога детские шалости, династические браки и титулы. Все это было для него игрой, в которой он побеждал умом, а не красотой, раз за разом взламывая всю сеть сложных психологических загадок и неизменно выходя из лабиринта Минотавра с улыбкой на устах. Как молодость и красота властны над людьми, так властен над ними и ум.

Рафаэль, поигрывая бусинами, украшающими рукава его халата, поведал друзьям обо всем. Вместе с ним они впервые ступили на мощеные улицы Трансильвании, изумленно рассматривая готические кварталы, словно прибывшие в нынешний век прямиком из легенд. Посетили местный рынок, пахнущий теплой шерстью, яблоками в карамели и целиком заполненный деревянными ларьками с покатыми крышами, за прилавками которых суетились улыбающиеся розовощекие женщины, шепчущие городские поверья прямо на ухо и тайком вкладывающие в ладонь холщовую веревку с нанизанными на неё зубчиками чеснока. Танцевали, пьяные от страха перед тенями в холодных переулках, норовящими забраться под теплый свитер и стянуть с шеи «чесночное ожерелье».

Он поведал им о холодных, влажных, покрытых мхом стенах средневековых замков. О лабиринтах – внутри которых чувствуешь себя жертвой, – где за каждым поворотом слышится зловещий хохот призрачного кровопийцы, тянущего к тебе корявые пальцы сквозь щели в стенах. Они пробовали на вкус, щупали и видели перед своими глазами гобелены, шитые цветной нитью, скрывающиеся за ними железные двери, которые вели в темные пыточные, пахнущие страданиями и кровью, запускали пальцы в мягкие ковры, пыль на которых носила в себе частички кожи некогда живущих людей, и даже гладили шероховатую поверхность богато изукрашенной мебели, сияющей в лучах солнца спустя долгие века прозябания среди сырости и крыс.

Поведал Рафаэль и о том, что сам услышал из уст местных жителей – дряхлых стариков и старух, прядущих шерсть и смешивающих в огромных бочках литры ароматного молока, сверкающего на солнце слепящей белизной. Он передал им сказания о вампирах – нет, не о графе Дракуле и Владе Цепеше, – оставляющих после себя кровавый след из растерзанного домашнего скота, о тех, кто, навеки проклятый богом скитаться во тьме, претерпевал ужасные метаморфозы, меняя нежную человеческую кожу на гнилые лохмотья, ясные глаза – на черные впадины глазниц, сочащиеся кровью, чувственные губы – на разверстую пасть смерти. Он поведал им о вурдалаках, распявших себя на дьявольском алтаре и воскресших адскими посланниками самой Смерти, которая холодными руками заключает человека в объятия и не выпускает, пока последняя капля крови не высохнет на её устах, дарящих ледяной поцелуй.