Катерина Готье – Анамнез (страница 13)
Говорил он и о болезнях, которые суеверные предки румынских селян принимали за признаки вампиризма – о туберкулезе, бешенстве и порфирии, но эти моменты мало интересовали его завороженных мистикой друзей.
В те мгновения, когда они зачарованно бродили по лабиринту воспоминаний, ведомые рассказчиком за руки, весь мир замер, боясь нарушить стройное повествование. То были волшебные минуты забвения в мечтах и кошмарах – «танец на перепутье меж двух миров», между реальностью и сказкой, между настоящим и прошлым. И кто знает, наступит ли будущее, или они навсегда останутся заточены в настоящем, как безумная Алиса, затерявшаяся в Стране чудес. Но что с ними станет, если Страна Чудес, так часто являвшаяся им во снах, станет Страной Кошмаров?
– И обо всем этом ты писал в своих письмах? – ошарашенно выдохнул Пьер. – Не мог выражаться чуть яснее?
– Рассказывай еще, я будто вижу наяву чудесный сон, от которого не хочется просыпаться! Рассказывай о чём угодно, только не останавливайся. Я в жизни не испытаю столько эмоций, сколько ты переживаешь за одно лето.
Офелия больше не лежала, обмякнув в глубоком кресле – она привстала, вытянувшись навстречу истории. По её прямой спине иногда пробегала дрожь, какую чувствуешь ночью, пробуждаясь от кошмара, но эта дрожь обещала сладостное предвкушение историй ужаса, рассказанных в дружеском кругу.
– Я рассказал вам о Румынии все, что помню сам. Но есть еще кое-что, – Рафаэль достал из кармана тот самый голубой конверт, перевязанный лентой. Он любовно погладил его шероховатую поверхность, а потом сломал сургучную печать и вынул письмо. Это была не полупрозрачная дешевая бумага, любовь к которой питал отец Пьера, а кремовая и плотная, будто шелковая на ощупь. На такой обычно рисуют акварелью или пишут особо знатные особы, имеющие солидные титулы. Сперва он сам пробежал глазами письмо, и его лицо посетила мечтательная, почти детская улыбка. Рафаэль не стал читать с листка – он аккуратно сложил его и убрал обратно в карман.
Теперь он был готов приняться за свой рассказ.
____
– В один солнечный день мы отправились в замок Бран на экскурсию. Я отстал от группы, чтобы насладиться прекрасной темно-оливковой обивкой на одном из стульев – кажется, она была бархатная – и вдруг услышал, как кто-то позади меня отчаянно пытается по-английски спросить у румына-экскурсовода, где находится выход. Я обернулся и увидел высокого мужчину с длинными каштановыми волосами, собранными в низкий хвост и спускавшимися волнами до самого пояса. Сперва я заметил именно волосы, потом широкие, густые, но изящные брови, а под ними большие – почти женские, однако смотрящие серьезно и строго – глаза. Губы мужчины кривились в растерянности, но это вовсе не портило его лица – напротив, он, в своем черном костюме, казался пришельцем из прошлой эпохи.
Оглядываясь вокруг, он наконец заметил мой пристальный взгляд и подошел, небрежно положив руку на фотокамеру, свисающую с плеча. Я заметил изящный длинный нос с горбинкой и мне показалось забавным, что он весь состоит из тонких, волнистых, как и его волосы, линий.
Его бледные пальцы цеплялись за фотокамеру – словно утопающий за протянутую руку, – когда он осмелился спросить, не знаю ли я румынского. Конечно, я помог, переведя бедолаге румыну его вопрос о местонахождении выхода, но больше меня изумил сам незнакомец. Его бледное вытянутое лицо, обрамленное гладко зачесанными назад волосами, и тонкие кисти рук, своей ухоженностью намекающие на работу, не требующую физического труда, были единственным светлым пятном в его темной фигуре. Он правда походил на вампира: лицо и руки напоминали маску, высеченную из мрамора, а угольно-черный костюм поглощал свет, так что казалось, что в воздухе летают лишь его большие глаза и улыбающиеся губы.
В тот день я не вернулся к своей группе, а ушел вместе с ним. Внимательный взгляд незнакомца с самого начала изучающе скользил по мне, что крайне смущало, но в его глазах было лишь желание изучить, осмотреть каждую черту и запечатлеть в памяти. Он рассматривал меня, будто ученый невиданного зверя, когда мы шли по мостовой вдоль ряда кабаков, откуда доносились веселые мелодии, и иногда отходил чуть дальше, пытаясь охватить разом и мою фигуру, и окружающий меня город.
Не сразу он догадался объяснить мне причину своего странного поведения. Когда к концу дня мы, совершенно измотанные прогулками по бесконечным ярмаркам и мостовым, сидели в кабаке, он поведал мне о том, что долгие месяцы ищет модель для своего проекта. Кажется, он сказал, что работает в известном модном журнале, но я забыл название сразу же, как он произнес его. Мне хватило и того, что Жульен показал свои работы – как фотограф он был восхитителен. Его чуткие, почти хищные глаза постоянно ощупывали все вокруг и находили красоту даже в самом обыкновенном месте. Он объяснил, что уже давно ищет лицо для бренда, с которым у него заключен контракт.
В тот вечер он сказал, что именно мой типаж подходит ему лучше всего. Мы проговорили до поздней ночи. Не стану лукавить, это предложение сперва потрясло и ошеломило меня – меня, обычного лингвиста-переводчика, – но разве можно отказываться от шанса, который дает тебе судьба? Мы расстались, обменявшись номерами, и на следующее утро я получил от него письмо. Контракт я подписал через неделю, когда со мной связался менеджер и объяснил все детали. Как только закончится учебный год, я снова встречусь с Жульеном.
И встречусь я с ним в Новом Орлеане.
_____
Рафаэль умолк, наслаждаясь произведенным эффектом. Пьер присвистнул, разгоняя рукой облако дыма, который тонкой струйкой взлетал с конца его сигареты.
– Я и не сомневался, что когда-то случится подобное. Ты же знаешь, что выглядишь как античная статуя. Да на тебя все творцы слетаются, как мотыльки на свет, – он не мог сдержать улыбки, но горечь предстоящей разлуки поселилась где-то в сердце. Никогда еще расставание с друзьями не казалось столь реальным. Беспощадно быстро пролетят оставшиеся месяцы, отдаляя от него Рафаэля и Офелию. Разделяя их на долгие годы, а потом и на целую вечность.
– Как ты сказал его зовут? Не может быть…Жульен… Жульен де Ла Круа? Он же фотограф из… – взволнованно заговорила Офелия.
– Так ты едешь в Новый Орлеан? Неужели ты будешь танцевать на улицах с прохожими, слушать джаз и носить лаковые туфли, а, Рафаэль?
– Да, он будет слушать джаз и наслаждаться улочками города, отцом которого является сам Париж! – Офелия была слишком счастлива, чтобы обижаться на то, что Пьер перебил её. Единственной важной вещью для неё теперь был маячащий впереди Новый Орлеан – ступень, которая поможет Рафаэлю добраться до самых небес.
– И я подумал, что будет неплохо попрактиковаться во французском языке. Выходит – сплошные плюсы!
Они замолчали, погруженные каждый в свои представления о грядущем. Безусловно, в этот момент все они были счастливы. Первой тишину нарушила Офелия, достав из сумки свой конверт.
– У меня тоже есть новость. Пусть не такая масштабная, но она имеет для меня большое значение…
Она развернула конверт лицом к друзьям, и они разглядели знакомые вензеля почерка Жозефины Готье – декана актерского факультета и преподавательницы актерского мастерства.
Такие конверты актеры получали два-три раза за учебный год. В них по обыкновению были написаны их роли в спектаклях, которые они будут ставить по праздникам и во время экзаменационной недели. Офелия закусила губу: она еще не открывала конверт, так что содержимое оставалось для неё загадкой. Первый спектакль обычно ставили к новогодним праздникам, а это значит, что времени для подготовки ничтожно мало. Разорвав конверт, девушка обвела взволнованным взглядом друзей и замерла, словно в один миг её решимость испарилась.
– Я так не хочу расставаться с вами… Не хочу, чтобы это все так быстро закончилось.
Опустив глаза, она сжимала в руках тонкий конверт – бумага мялась под её влажными от волнения пальцами, – но так и не решалась вытащить карточку с названием. Для неё это письмо означало начало конца: зимний, весенний, а за ним выпускной спектакль – самый последний. И потом они разойдутся навсегда.
– Мы и не расстанемся. Разве можешь ты сейчас думать об этом, когда мы вместе и сидим в нашем логове? Офелия, у нас впереди долгие месяцы, которые мы проведем в академии. Но даже после выпуска жизнь не закончится. Наша дружба не ограничивается академическим кампусом – она глубже и реальнее, чем все, что мы когда-либо изучали и будем изучать здесь. Мы – это
Рафаэль присел на пол перед креслом Офелии, накрыв её дрожащую ладонь своей. Пьер поднялся со стула и встал за креслом подруги, сжав её плечо в знак поддержки. Сам он не всегда мог найти в себе силы двигаться вперед, но борьба с унынием друзей была для Пьера святым делом. Офелия склонила голову, благодарно касаясь его руки, и наконец достала небольшой кусочек плотной бумаги, подписанный именами Готье и Драгомирова.
– «Щелкунчик». Мы ставим «Щелкунчика», – восхищенно выдохнула девушка. Теперь её руки дрожали уже совсем по иной причине: сказку Гофмана она в детстве зачитала до дыр и продолжала любить все эти годы.