– Так точно, господин Драгомиров, – хором ответили друзья, приклеив к лицу идиотские улыбки.
Подбежавшая сзади Офелия засмеялась и обняла Патрика и Александра за плечи, притягивая к себе.
Пьер наконец разлепил глаза и отклеился от стены, услышав голос подруги.
– Вот он точно ведет себя как капризная принцесса, – Александр указал на надменно вскинувшего брови друга.
Патрик стоял, преисполненный внутреннего достоинства, и лишь кончик его выразительной брови изогнулся, делая его бледное лицо похожим на грим мима.
– Ты прекрасно знаешь, Александр, что Патрик у нас трикстер, – Офелия говорила с придыханием, запыхавшись после тренировки, и её щеки едва заметно алели, – ему не по статусу играть принцесс.
Заметив в углу Пьера, она радостно помахала ему рукой, а потом едва заметно стукнула по запястью, давая знак немного подождать её.
– Ладно, давайте оставим распределение ролей в этой потрясающей пьесе на потом, а то я готов убить за стакан холодной воды, – милостиво махнул рукой Александр.
Остальные актеры тоже начали потихоньку вставать, жалуясь друг другу на больные спины и натертые ноги. Их шепот и гневные слова, адресованные неутомимому преподавателю, летали под сводами потолка.
– Он верно принимает нас за балетную труппу, ну или около того…
Офелия подошла – нет, порхнула – к Пьеру, коснувшись щекой его щеки.
– Знаешь, мне кажется, он и понятия не имеет, что вы актеры, – Пьер протянул ей стакан с кофе, наблюдая за тем, как с каждым глотком её усталые плечи начинают выпрямляться.
– Наверное, – она потерла рукой затекшую шею. Резинка под конец занятия больше не могла сдерживать напор густых каштановых волос, так что аккуратный пучок на её голове давно растрепался, и пара прядей липла к спине.
– Давай быстрее уйдем отсюда, я так хочу переодеться.
Они ушли последними. Как только дверь захлопнулась, зал вновь погрузился в холодное, недвижное молчание, и лишь капли дождя стучали в окна, словно усталые путники в двери заброшенного дома посреди пустынной дороги.
_____
В холле было многолюдно: только что освободившиеся актеры и студенты хореографического факультета устало плелись по направлению к кафетерию, чтобы глотнуть воды, или сидели на первых ступенях лестницы, не находя в себе сил подняться в комнаты. Мимо Пьера с Офелией пробежала стайка балерин-первокурсниц с тщательно уложенными волосами и изящным макияжем а-ля Твигги. Офелия засмеялась, уткнувшись в плечо друга.
– Сколько всего нового им предстоит узнать. Хотела бы я посмотреть на них после занятия с Драгомировым.
– Вспомни себя в первый год.
Пьер улыбнулся, когда перед его глазами встал образ Офелии – той самой Офелии, с которой он не познакомился, а скорее столкнулся – как бык на радео с красной тряпкой. С тех самых пор он был уверен, что тореадором был сам Господин Судьба.
Это был серый день сентября. Первокурсники уже успели запомнить расположение аудиторий, залов и расписание пар, но все еще большую часть времени потерянно бродили по длинным коридорам, пытаясь осмыслить важность нового этапа своей жизни. В то время воздух был густ и вязок от витавших в нем амбиций, гордости, страха и неуверенности.
Занятия тогда еще не начались, но всех подняли ранним утром, чтобы кураторы и старосты могли провести экскурсии, объяснить правила и рассказать о заведенных порядках.
После недолгой, но страшно занимательной экскурсии с профессором Кроу по подземным глубинам академии Пьер поднялся на первый этаж, чтобы найти доску с вывешенным расписанием занятий для факультетов. Завидев свою цель за несколько метров, он чуть не развернулся и не пошел обратно: доска, висящая в коридоре рядом с кафетерием, была окружена плотной толпой, вооруженной острыми локтями и коленками. Боясь подойти ближе, он остался стоять у лестницы, ожидая, когда поток возмущения, вопросов и ликования прервется и он сможет узнать расписание своих пар. По утрам он постоянно находился в полусонном состоянии и не всегда осознавал, где находится и зачем, так что и сейчас, опираясь на перила, Пьер рассматривал разношерстную толпу и будто не замечал её. Еще мгновение — и он уронил бы голову на руки, задремав стоя, если бы не резкий вскрик, яростный и короткий, и шум, раздавшийся из глубин толпы. Откуда-то из самой середины выскочила девушка, тяжело дыша и воздевая руки к небу. Её короткая каштановая челка и кудрявое каре взлохматились, свидетельствуя о яростной борьбе.
– Балет? Вы серьезно? Балет? – она вертела головой, пытаясь найти поддержку. – Я учила монологи всех этих Катерин, Офелий и Титаний для того, чтобы танцевать балет? Святой Шекспир..! Я – и танцую «Лебединое озеро»…
Не договорив, она умчалась прочь. Кажется, в сторону танцевального зала, если Пьера не подводила память. Толпа, уже забывшая о недавнем происшествии, начала расходиться, вяло перешептываясь.
Наконец Пьер подошел к доске и спокойно изучил собственное расписание. В коридорах вновь стало тихо, лишь где-то в левом крыле с грохотом захлопнулась дверь. Коридор, откуда донесся звук, был едва правее доски, и Пьер, наклонившись, заглянул за угол. Тут же, словно в наказание за неосторожность, на него налетело бегущее создание – мешанина рук, ног и шифона, – сама Афродита, выходящая из пены морской. Успев лишь выставить руки вперед, Пьер поймал девушку в объятия и, не удержавшись на ногах, упал на спину и ударился затылком о мраморный пол. Падение чуть смягчили волны шифона, окутавшие его пушистым облаком. Запутавшись в складках ткани, Пьер судорожно заскреб руками по полу. Девушка пыхтела где-то сверху, пытаясь выпутаться и не порвать ткань. Найдя край материи, Пьер наконец сдернул её с лица и сделал долгожданный вдох. На него сверху смотрели горящие огнем карие глаза и пылающие румянцем алые щеки.
– Боги… – Пьер сел, потирая ушибленный затылок и раздраженно отталкивая рукой волны шифона. Девушка уже встала — Пьер узнал в ней юную актрису, устроившую спектакль у доски с расписанием. Она подала Пьеру руку, помогая встать, а потом начала копаться в складках шифона. Из ткани чудесным образом она выудила пару пуант и розовый купальник. Собрав с пола и саму ткань, она почти скрылась за ней.
– Понимаешь, он вручил мне балетную пачку! – донеслось разгневанное откуда-то из шифона. – Я спросила у него, почему актеры должны заниматься балетом, а он вручил мне балетную пачку с пуантами и выпроводил из зала!
Пьер, сбитый с толку неожиданной тирадой, чуть примял сверху шифон в руках девушки, чтобы видеть её лицо. На свет появились разгневанные глаза и смешная лохматая челка.
– Он просто посмеялся надо мной, – она выдохнула устало, но уже беззлобно. – Я проходила столько этапов прослушивания, учила столько ролей, чтобы танцевать в этой ужасной пачке под руководством грубого мужлана?
Приложив ладонь ко лбу, она замерла, успокаивая участившееся сердцебиение. В единый миг она побледнела, утратила жар праведного гнева и сникла. Девушка больше не казалась разгневанной фурией в белых шелках – она походила скорее на выброшенную на берег несчастную русалку, укрытую саваном морской пены.
– Если тебя это успокоит, у меня будут занятия по фехтованию. Мне, конечно, не придется скакать в розовой пачке и купальнике в жуткий холод, но облачиться в ужасный белый костюм, напоминающий странного вида скафандр, все же придется… – самым верным способом поднять настроение Пьер всегда считал юмор. Он предпочитал черный, приправленный сарказмом, но все же умел оценивать уместность таких шуток. Сейчас точно было не время.
– Фехтование? – брови девушки спрятались за челкой. – Должно быть, ты на факультете средневековых боевых искусств.
Она уже вовсю улыбалась — её руки, судорожно сжимавшие пачку, слегка расслабились.
– Вовсе нет. Я писатель, – пожал плечами Пьер, – но, видимо, руководство считает, что писателям важен не только острый язык, но и острая шпага.
– Как я погляжу, острый язык у тебя уже есть. Офелия Гамильтон-Риччи, – девушка протянула руку, чуть откинувшись назад, чтобы удержать вещи в руках. – Актерский факультет.
Пьер пожал изящную протянутую ладонь, рассматривая голубые нити вен под мраморной кожей.
– Пьер Лихтенштейн. Писательское мастерство.
Оба замолчали, прислонившись к холодной стене. В голову Пьеру пришел очень странный критерий отбора друзей: комфортная тишина. Именно такой тишина была сейчас, когда он стоял рядом с тяжело дышащей Офелий в пустом коридоре – комфортной, спокойной и понимающей.
– Прости, что сбила с ног.
Пьер засмеялся, запрокинув голову. Офелия тоже засмеялась, глядя на тонкие черты его лица. Тогда еще первокурсник, Пьер не носил свободно падающих на плечи кудрей. Свои черные волосы он гладко зачесывал назад, заправляя выпадающие короткие пряди за уши, словно стесняясь идеально гладких, почти искусственно созданных локонов.
– Не хочешь пройтись? Мне сказали, у дальнего конца озера стоит оранжерея.
– Знаешь, а с удовольствием. Только занесем мое барахло… – вздохнув, Офелия помахала пуантами в воздухе.
Вверх по лестнице – тишина. Словно все студенты отправились по комнатам — готовиться к предстоящей учебной неделе. Богатый ковер тихо шуршал под каблуками туфель. Пьер задумался о том, сколько таких юных актрис и амбициозных писателей этот ковер повидал за свой век, сколько впитал мокрых луж и озерной грязи, которую студенты приносили на своей обуви?
