Катерина Готье – Анамнез (страница 6)
Луи рассмеялся, показывая аккуратные белые клычки, делающие его улыбку похожей отнюдь не на вампирский оскал, а на блаженную улыбку разморенной сном кошки.
– Тебе черный с ложкой сгущенного молока, как обычно?
– Да, будь добр.
– В шесть часов здесь была такая суета, – Луи повернулся к Пьеру спиной, начав возиться с кофе. – Знал бы ты, сколько у нас в академии актеров и танцоров. И ведь всем нужно это «
Пьер оперся двумя локтями о стойку и внимательно слушал Луи.
– Особенно балерины! Некоторые из них приходят уже с порозовевшими от тренировок лицами, когда я только открываю кафетерий, а это, на минуточку, пять утра! Что же им не спится?
Луи поставил перед Пьером стакан с черным кофе, положил целую столовую ложку сгущенки и начал задумчиво размешивать с таким печальным лицом, словно сожалел о тяжелой судьбе всех балерин.
– Да-а, – рассеянно протянул Пьер, наблюдая за белой змейкой сгущенки, постепенно тающей в темном напитке.
– Вот у них пары точно не ленивые.
– Да…На каком волшебном эликсире они живут? Я бы раньше полудня вообще не просыпался, но из-за учебы приходится вставать в девять, а то и в восемь. Но в пять? Офелия репетирует с шести утра до пяти вечера, а потом еще тащит меня на пешую прогулку. А я вот напишу пять строк – и уже с ног валюсь, хотя последние пару часов даже не вставал со стула…
Пьер повел плечами, чувствуя, как его снова клонит в сон.
– Офелия, которая Гамильтон-Риччи? – переспросил Луи, подняв голову от методичного подсчета круассанов.
– Не припомню у нас еще Офелии, – Пьер, не прерывая диалог, ткнул пальцем в витрину, указывая на жидкую овсяную кашу с фруктами, стоявшую рядом с горой шоколадного печенья.
– Мне всегда было интересно происхождение её фамилии, – Луи смущенно улыбнулся, пододвигая к Пьеру деревянный поднос с овсянкой на белой резной тарелке.
– Она наполовину шотландка, думаю, это все объясняет.
Они оба на секунду задумались, а потом рассмеялись.
– Нет, ничего это не объясняет, – улыбнулся Пьер. – Мне кажется, она и сама не знает происхождение своего родового имени. У нас в академии вообще нет ни одной обычной фамилии. Словно какой-то неумелый шутник собрал людей с самыми нелепыми фамилиями в одном месте.
– Чего только стоит наш Лори, – перешел Луи на полушепот, склонившись к Пьеру.
– О боги, аккуратнее с этим, – шутливо погрозил Пьер пальцем, а потом изобразил, как надевает на голову корону и поправляет перчатки на руках.
– Его высочество, Флоризель Серпентайн-де-Флоре! – провозгласил Луи, указывая руками на Пьера и склоняя голову.
– Давай не будем будить лихо, пока оно тихо… – но Пьера самого распирал изнутри смех.
– Ему фамилию как будто сам Толкин выбирал. Он где-то между эльфов и энтов.
– Ну, он аристократ, а они могут быть хоть эльфами, хоть орками – им позволено всё.
Пьер закончил мучить овсянку, доставая из неё бананы, и снова со скукой облокотился о стойку. Часы показывали двадцать минут десятого, репетиция Офелии закончится через четверть часа.
– Можешь сделать большой капучино и еще один американо со сгущенкой для меня? Все с собой.
– Капучино с сахаром? – Луи тут же принялся за дело. За работой его лицо приобретало такую сосредоточенность, какая была не у каждого человека во время экзамена.
– Две ложки и корицу, пожалуйста.
Пьер баюкал в руках свои папки и пустую чашку, на стенках которой остались кофейные разводы. Луи поставил перед ним два больших стакана и накрыл их крышкой, вставив в один из них трубочку.
– Хороших тебе занятий, Пьер. Заходи вечером, у нас должен быть брауни.
– И тебе хорошего дня, Луи, – Пьер улыбнулся уголком губ и развернулся на каблуках, пытаясь удержать в руках сразу два полных стакана с горячим кофе и папки, которые так и норовили выскользнуть.
Когда он скрылся за дверью, в кафетерии вновь наступила тишина. Лишь крупный дождь молотил по витражным окнам.
– Боже упаси оказаться в такую погоду на улице, – пробормотал Луи и сварил себе раф на банановом молоке.
_____________
Хореографический зал выходил своими панорамными окнами во внутренний двор академии, где озеро, стыдливо жавшееся почти к самым стенам здания, покрывалось рябью и колыхалось от крупных капель дождя.
Внутренний двор и берег озера были любимыми местами отдыха для всех студентов. Открытые галереи, соединяющие части академии воедино, в обеденное время наполнялись студентами – кто сидел на скамейках, прижимаясь спиной к холодному камню стен, а кто прямо на балюстраде, подставляя лицо свежему воздуху и солнечному свету.
Мало будет сказать, что аромат, наполняющий внутренний сад, был приятен. Нет, он был не просто приятен – аромат был поистине великолепен: дивные кусты роз, чайных лилий и гортензий составляли лишь малую часть цветника, за которым ухаживал приходящий из Блэквуда садовник.
Невдалеке, над дальней кромкой озера, гордо возвышалась белая оранжерея, вся состоящая из ажурного белого дерева и стекла, еще более ослепительного, чем солнце. Но всем студентам вход туда был закрыт – равно как и садовнику, – так что любоваться восхитительными листьями диковинных растений можно было лишь снаружи, прислонившись лицом к чистому стеклу.
Академию строили не вопреки озеру, а прямо вокруг него, так что оно с годами разлилось, подползая близко к стенам, а дальний его берег и вовсе вытянулся, подобно хвосту змеи, и устремился к лесу. Поэтому двор не был закрыт со всех сторон рядами галерей – да и двором он был лишь условно, ибо имел лишь две стены, окружавшие пространство внутри.
Поскольку оранжерея – бледная и высокая, словно построенная из хрупких косточек – была собственностью одного студента, мало кто бывал внутри. Все лишь чувствовали тонкий неземной аромат цветов, который не мог удержаться в пределах темницы и разлетался с ветром по всей округе.
Даже сейчас, мучимый бурей и дождями, внутренний двор выглядел местом из сказки. Огромные окна хореографического зала, обрамленные летящими белыми занавесками, казалось, тянулись до небес, а вовсе не до сводчатого потолка. Пьер прикрыл тяжелую деревянную дверь так тихо, как только смог, и остался стоять около неё, высматривая среди танцующих Офелию. Тонкая фигурка – Рафаэль как-то привез Офелии из путешествия музыкальную шкатулку с балериной, которая была похожа на девушку так же, как две капли воды похожи друг на друга – в черном купальнике, летящей юбке и белых гетрах. Из всех рук, одновременно взлетающих вверх, Пьер всегда безошибочно выделял одни – самые гибкие, как ивовые ветви, и самые знакомые. Он до конца не понимал, зачем актерам заниматься балетом пусть не на профессиональном, однако на достаточно высоком уровне. Но сейчас, глядя на Офелию, стоящую у станка прямо перед большим окном, он видел чистого лебедя, исполненного неземной грации.
Приметив подругу, Пьер прошел чуть вглубь зала и сел у стены напротив станка. Хореограф – средних лет энергичный мужчина с вьющимися черными волосами – заметил его, но не стал обращать внимания.
Следующие десять минут Пьер сидел, то любуясь изящными, неидеальными движениями актеров, которые даже в классический танец умело добавляли огня своими шутливыми переглядками и улыбками, то закрывал глаза, прижимаясь затылком к прохладной стене.
– Раз, два, три, раз, два, три…
Мерно баюкал голос хореографа, приводящий мешанину рук и ног в стройную композицию. Пьер совсем было впал в блаженное забытье, когда громкий хлопок, в высоком зале больше похожий на пушечный выстрел, отрезвил его.
– На сегодня мы закончили. В четверг будьте готовы продемонстрировать выбранные вами вариации и, прошу вас, пусть это будет не «Эсмеральда с бубном», – сообщил хореограф, провожая толпу взмыленных и вспотевших актеров разочарованным взглядом.
Уставшие актеры вмиг посыпались на пол, вытянув натруженные ноги. Создавалось впечатление, что неизвестная болезнь поразила их всех в единый миг, оставив за собой десяток изможденных тел, устилающих пол.
– Кажется, я вижу лик бога… – донеслось откуда-то, – или это ангелы. Умоляю, избавьте меня от этих телесных мук и заберите с собой, прекрасные ангелы!
Актер, лежавший на полу, протянул руку вверх, будто правда пытался дотянуться до небес.
– О, как мило, что ты назвал меня ангелом, Патрик, – друг, нависший над ним, протянул Патрику руку и помог подняться.
– Верно, ты и правда прекрасный ангел, раз уводишь меня отсюда… – продолжал свою песню Патрик. – Может, ты раскроешь свои крылья и донесешь меня на руках прямо до ворот рая? – он умоляюще взглянул на друга, его лицо исказила весьма правдоподобная гримаса боли.
– Ну уж нет, до раздевалки дойдешь сам, – рассмеялся актер…
– Всегда ты так, Александр… – театральная маска спала с лица хитреца, и он оттолкнул друга, скривив губы, – умеешь испортить всю сцену.
Несмотря на надменный вид в глазах его сверкали лукавые огни.
– Александр, Патрик, прекратите вести себя как принцессы из кордебалета! – голос хореографа, и без того мощный и звучный, многократно усилился, так что казалось, что кричит не человек, а гигантский великан, своими плечами упирающийся в небосвод.