Катерина Готье – Анамнез (страница 5)
Тяжелые воспоминания согрели его лучше всякого огня. Пьер окончательно проснулся, стряхнув с век остатки сна. Часы на запястье показывали без четверти девять, но сегодня он явно не собирался спать до последнего.
Откинув тяжелый полог, Пьер погрузился в ослепительно яркий мир ледяного воздуха. За окном все так же лил дождь, комната тонула в оттенках тускло-зеленого и болезненно-синего света, который дрейфовал в затхлом воздухе старой башни.
На деревянном резном столе, почти упирающемся лакированным боком в балку кровати, лежали несколько аккуратных папок и перевернутый канделябр с единственным оплавленным свечным огарком. Пьер аккуратно встал, поставив ступни на ледяной деревянный пол, который тут же издал протестующий скрип, как будто предупреждал о том, что не выдерживает его веса.
Окно тихонько скрипнуло, когда Пьер до упора вжал створку и закрутил ручку, пытаясь закрыть доступ морозному ветру, который лез во все щели. Накинув одеяло, он втянул лохматую голову в плечи, проклиная администрацию академии за отказ провести отопление.
«Это вам не городской дом, а почти музей, культурное достояние! Академия вырастила уже не одно поколение великих людей, которые изменили наш мир!» Да, именно так, и сейчас один из таких людей стоит на холодном полу, рискуя подхватить пневмонию и умереть, не успев добраться до кабинета дежурной медсестры.
И все-таки это утро заставило Пьера поверить в слова Рафаэля. Что-то неуловимо изменилось, он чувствовал, как из-под сброшенной чешуйчатой кожи лезут на свет легкие крылья. Он стал Пьером Лихтенштейном – тем единственным, кто получил полную стипендию на обучение, тем, кто на закате второго курса написал пьесу, которую поставили в студенческом театре «Мортамур» той же весной, тем, кто сейчас прижимает к груди роман и перед кем еще целый год блаженного странствования по морю литературы. Все самое страшное осталось позади, похороненное под толстым слоем пепла, а впереди ждал целый мир, музы которого были к нему благосклонны.
Живя в башне, Пьер привык к огромным стрельчатым окнам, из которых был виден бесконечный хвойный лес, кольцом окружающий академию. В ясные дни он мог рассмотреть за верхушками деревьев даже небольшую шеренгу домов – едва тянувшую по своим размерам на деревню, —которую все местные называли городом. Блэквуд – так назывался городишко – существовал почти исключительно на деньги студентов, которым захотелось прикупить новые книги, обновить гардероб, отправить посылку или заглянуть в булочную. Город был хоть и мал, но Пьер и его друзья каждый раз умудрялись забредать в такие закоулки, о существовании которых раньше даже не подозревали.
Окно запотело от его горячего дыхания. Пьер поднял руку и попытался протереть стекло рукавом, но не добился ровным счетом ничего – за стенами академии лил дождь, так что не было видно ничего, кроме исполинских деревьев, выступавших из густого тумана. Дальше все терялось в мутной пелене.
Группа из семи лингвистов, в числе которых был Рафаэль, должна была вернуться еще прошлым вечером, но пока от них не было никаких вестей. Пьер понимал, что их могла задержать непогода, смертоносной змеей расползающаяся по окрестностям, но в душе его все равно вспыхнул суеверный страх. На одну страшную секунду ему показалось, что из тумана вынырнула эфемерная фигура, чьи сверкающие глаза уставились на него с необъяснимым выражением. Но тотчас порыв сильного ветра развеял наваждение: из тумана выплыл толстый сук корявого дерева, доживающего свой век среди бодрых елей. На ветви сидела сова, и это её фиолетовые глаза показались Пьеру глазами Мельмота – предвестника смерти.
Совы в это время года были не редкостью, но все же
Одевался он медленно, теряясь в пространстве и забывая, где лежали подготовленные с вечера туфли, форменный костюм в фиолетово-черную полоску и белая рубашка. В первый учебный день их всегда обязывали рядиться в форму, которую академия считала своей гордостью. Несколько сотен человек в одинаковых черно-фиолетовых одеяниях, по мнению Пьера, больше походили на поднятых из могил покойников с синюшными от холода лицами, чем на готовых грызть гранит науки студентов. Все еще не до конца понимая, каким из множества элементов формы гордится академия – слишком узким удлиненным пиджаком без намека на карманы, прямыми брюками, развивающимися на его худых ногах, как паруса морских кораблей, уродливо-мохнатым свитером с высоким горлом, который кусал и душил свою жертву? – Пьер прицепил на лацкан пиджака золотую брошь в форме литеры «Л».
Когда он вышел из комнаты, сутулясь под шерстяным кейпом, который в последнюю минуту накинул поверх пиджака, было уже девять утра. Спустившись по каменной круговой лестнице на один этаж, Пьер остановился перед дверью Рафаэля и, недолго думая, постучал, позвав друга по имени. Оклик остался без ответа – одинокий, он унесся вниз, многократно отраженный от круглых стен башни, напоминающих глухой колодец. За дверью было тихо, а на коврике под ногами лежал слой пушистой пыли толщиной с палец. Не нужно было быть детективом, чтобы догадаться, что ни одна нога еще не ступала здесь в это утро.
Пьер вздохнул и отправился вниз, наслаждаясь звуком своих шагов, которые потревожили сонный воздух. Кроме него в башне сейчас не было ни души, так что Пьер ощутил себя героем рассказа «Колодец и маятник», который всегда вызывал у него клаустрофобию и тревогу. Едва заметив, что скользкие каменные стены будто начинаются сужаться, он ускорил шаг.
Помимо них с Рафаэлем в башне жили еще двое: студент-виоланчелист и балерина с хореографического факультета. Но они жили ниже, в той части башни, которая находилась на одном уровне с первым этажом основного здания, так что Пьер почти никогда не бывал там. Он предпочитал выходить через деревянную дверь на пару ступеней ниже комнаты Рафаэля, ведущую в узкий коридор второго этажа, который был ал от гобеленов, развешанных по стенам. Пьера очень радовал тот факт, что у него нет аллергии на пыль, иначе каждое посещение этой части здания превращалось бы в мучительное шествие, сопровождающееся если не чиханием, то точно слезами – пыли здесь было так много, что она буквально клубилась в воздухе, подобно дыму от восточных благовоний.
В этот час коридор был пуст – лишь доспехи, выставленные вдоль стен, словно встречающие короля рыцари, негромко скрипели столетними суставами. Главная лестница располагалась в самом центре здания и была хребтом академии, разделявшим ее на правое и левое крыло. Наверху, прямо над головой Пьера, находился пустой этаж с большим балконом, который красовался между четырех шпилей академии. Это место студенты называли «Цитаделью», но уже давно никто не ходил туда: прогнившая лестница проваливалась под ногами, перила качались, а слепые окна были запачканы пылью и грязью.
В одно из окон своей комнаты Пьер даже мог видеть этот балкон и половину пустого зала, который виднелся за большими стеклянными дверьми. Этот этаж был необитаем так давно, что, кажется, туда не заселяли только из уважения к призраку, который после смерти остался заточенным там, как Рапунцель в башне. Поговаривали, что в апартаментах наверху когда-то жила дочь основателя академии, но не время сейчас вспоминать пыльные легенды прошлого…
Пьер вошел в кафетерий и наконец облегченно сбросил с плеч груз безумных дум, навеянных на него задумчивыми и грозными лицами с портретов, которые висели по обе стороны от Главной лестницы и напоминали скорее траурную процессию, чем галерею памяти славных мужей.
Запах горячего хлеба, кофе и корицы опьянял: хотелось замереть, поймать мгновение и, подцепив языком, словно снежинку, проглотить его, ощутив тепло сказки внутри себя. Кафетерий, обустроенный на первом этаже, помещался в левом крыле здания – в том же крыле, где в основном обитали актеры и студенты хореографического факультета. В этой части академии в основном находились поражающие своими размерами танцевальные, репетиционные и тренировочные залы, где студенты, выдыхая в воздух облачка пара, раз за разом исполняли плие и умирали, отравленные ядом.
Правое же крыло было почти полностью отдано во владения устному творчеству: лингвисты, искусствоведы, литературоведы и прочие книжные черви обитали в чуть более теплых и менее обширных аудиториях, часто даже имея возможность сидеть на занятиях в кейпах, а не мерзнуть в пуантах и купальниках. Сейчас кафетерий был пуст – только за стойкой сидел юноша, улыбающийся чему-то, написанному в книге, которую он разложил перед собой. Маленькие столики стояли у окон, украшенных витражами, которые в солнечные дни бросали цветные блики на стены и лица студентов, превращая комнату в обитель радуги и улыбок.
– Доброе утро, Пьер, – махнул ему рукой юноша за стойкой. Его непослушные кудрявые волосы забавно выбивались из-под белой шапочки. – Снова ленивая пара у Кроу?
– И тебе доброе утро, Луи, – Пьер зевнул, оглядывая витрину с утренним меню. – Не такая уж она и ленивая, но ты прав – Кроу всегда встречается с нами по пятницам в двенадцать.