Катерина Готье – Анамнез (страница 4)

Студенты четвертого курса кафедры писательского мастерства вообще были самыми счастливыми – и, возможно, самыми ленивыми, что они оправдывали то отсутствием муз, то внезапным ночным вдохновением, то творческим застоем – из всех остальных учеников.

Актеры – самая беспокойная и изможденная репетициями группа – были на ногах с шести часов, встречая рассвет на занятиях по сценическому движению, пропуская обед из-за прогонов отчетных спектаклей и провожая закат в цехах у костюмеров. Пьеру казалось, что топот их ног в балетках уже слышится откуда-то снизу, но скорее всего это просто в пустом коридоре хлопала створка окна, а эхо многократно усиливало этот звук и разносило по этажам.

Пьер вспомнил выражение лица Офелии – смесь восторга и презрения, – когда он жаловался ей на ранние подъемы. Сейчас она уже мерзнет в огромном и холодном, похожем на готический собор, репетиционном зале, а он все еще валяется в кровати, пытаясь понять, какой из пальцев на его левой руке онемел сильнее всего.

Зябко поежившись под одеялом, он хотел было героически подняться с кровати и спуститься в кафетерий за кофе – себе и Офелии, – как тошнотворное головокружение вернулось, намертво приковав его к холодной подушке. Бессонная ночь – одна из тысячи – давала о себе знать. Одеяло было ледяное, от холода не спасал даже полог, но голова Пьера раскалывалась от жары. Он чувствовал, как кровь бежит в капиллярах век, горячо пульсирует в венах на висках и давит на лоб. Прижав к лицу ледяные ладони и слегка надавив на глазницы, Пьер испытал минутное облегчение и проигнорировал дрожь в руках, внезапно налившихся тяжестью.

Уронив их поверх темно синего одеяла, он так и остался лежать и думать – бледный и тонкий, как хвост кометы на ночном небе.

Пьер пытался вспомнить, чем закончился предыдущий курс. Кажется, актеры четверокурсники ставили «Гамлета», в котором Офелия, еще юная третьекурсница, играла Офелию – роль, которую ей явно предрекла судьба. Он помнил оглушительные аплодисменты, которыми зал одарил актеров, и букет белых лилий – они с Рафаэлем вручили его Офелии, накинувшись на подругу с объятиями за кулисами. В выпускном спектакле Офелия снова получила высшие оценки: она играла Катерину в «Грозе», так что её перевод на четвертый курс был лишь делом времени. В то время как многие актеры – почти все из них казались Пьеру чересчур заносчивыми и самовлюбленными – едва смогли получить допуск к следующему курсу, а то и вовсе были выставлены за двери.

Стоило Пьеру вспомнить строгих наставников актерского факультета и жестокий отбор, как его пробрала дрожь. Он с облегчением поблагодарил судьбу за то, что она одарила его литературным талантом и отправила на мирный курс к профессору Кроу. Их прошлогодний выпускной экзамен состоял из чаепития узким кругом вместе с профессором, на которое студенты должны были принести рукописи: романы, сборники стихов или рассказов, которые писали в течение учебного года. Очевидно, экзамен учитывал зыбкую неустойчивость самого писательского ремесла, капризы муз и душевные страдания самих писателей, которые фанатично ненавидели свои работы и упивались страданиями, сравнивая себя друг с другом. Даже учитывая то, что некоторые его товарище принесли на экзамен лишь по паре глав и стихотворений, всех их перевели на следующий курс.

За исключением, кажется, Бенджамина Харриса, который предоставил Габриэлю Кроу пустой белый лист и нагло сообщил, что это – авангардная поэзия, и если профессор не видит смысла в его «белом листе», то это проблема не Бенджамина, а «профессора Кроу и всей этой его классической литературы».

В ответ на это профессор Кроу и «вся эта его классическая литература» отставили чашку с чаем и взяли белый лист, критически его оглядывая.

– Ну почему же ты думаешь, что я ничего здесь не вижу? Как же, тут же есть воистину замечательные строки!

И он встал с пола, всколыхнув волну сидевших вокруг него студентов с чашками чая, чтобы продекламировать:

О глупости святая простота!

Мучимый болью мысли я повержен.

И в мыслях лишь тупая пустота,

Как белый лист – ах, авангард поэзии!

Я стану всех глупцами называть,

Кто не поймет шедевра моего.

И буду наглым новшеством сверкать,

Хотя в поэзии не смыслю ничего.

Пьер улыбнулся, повернув голову на бок и коснувшись разгоряченной щекой холодной наволочки. Он помнил красное лицо Бенджамина, который выхватил листок из рук профессора и так яростно уставился на него, словно правда надеялся увидеть на нем дерзкое стихотворение. Все собравшиеся смеялись, хлопали профессору и вставляли запоздалые комментарии к работам сокурсников. На то чаепитие Пьер принес роман – что-то о театральных подмостках, неприятии себя и злобном обществе, – и все его товарищи отозвались о зачитанных вслух страницах с большой теплотой. Однако Пьер чувствовал, что эта работа – вовсе не венец его творчества. Он выстрадал этот роман, но не пережил. В нем не было почти ничего от его личных переживаний. Тогда в его мыслях родился замысел, который обещал превратиться в чудесную историю, если только Пьер найдет в себе силы перенести её из мира фантазий в мир реальности.

Позже, оставшись в академии на летние каникулы, он обнаружил на своем столе экземпляр своего романа, который в тот вечер ходил по рукам. Под конец он оказался у профессора Кроу, который изъявил желание прочесть его полностью.

Рукопись была аккуратно сложена на столе, а внутри, написанная на кремовой бумаге, лежала записка:

«Найди свой театр, Пьер. Пусть тебя окружают на всем жизненном пути не актеры, а настоящие люди – такие же настоящие, как твой роман, который вызвал во мне желание снова побывать на сцене..»

Габриэль Кроу.

Тогда в груди Пьера расцвели цветы вдохновения и запели музы: он писал все лето, работая ночью и отсыпаясь днем, и наслаждался покровительственной улыбкой профессора, которая предназначалась его работам – и только им. Не стоит и говорить, что он легко поступил на четвертый курс, но этот факт в данный момент – когда он лежал, мучимый ужасной головной болью и бессонницей в первый день занятий – совершенно его не радовал. Хотелось просто прижаться к плечу Рафаэля и пожаловаться ему на все, что сейчас болело.

Но это сейчас не представлялось возможным. Рафаэль, вместе с другими студентами-лингвистами, отправился на каникулы в какую-то затерянную деревню то ли в Шотландии, то ли в Румынии – изучать местный язык путем общения с носителями и изучения текстов, хранящихся в архивах. Пьер так и не смог определить точное местоположение друга, так как письма, приходящие от него, оказались написаны на неизвестном ему языке.

Едва открыв конверт, Пьер увидел незнакомые закорючки, расползающиеся черными муравьями по всему листу. Не имея ни единой мысли насчет языка, которым изъяснялся друг, Пьер был вынужден отложить письмо.

Рафаэль либо шутил над ним, не изменяя обычной веселости, либо совершенно оторвался от реального мира, сойдя с ума от трехмесячного общения на чужом языке.

Половину лета Пьер гадал, чем занят его друг в загадочной чужой стране: может быть, он изучает изготовление виски в шотландской деревеньке, а, может, копается в старинных манускриптах о Владе Цепеше… Или неугомонный Рафаэль Аддерли, как обычно, попадает в различные передряги, из которых выпутывается с невероятной легкостью. Никто не был бы удивлен, если бы Рафаэль в один день признался, что в младенчестве его уронили в чан с эликсиром удачи.

Пьер часто ловил себя на мысли, что не может определить – гений Рафаэль или полный безумец, потому что тот даже в самой сложной ситуации находил в себе силы улыбаться и идти дальше с упрямством целого королевского войска.

«Все в мире связано… Значит, так должно было случиться…»

Этими словами Рафаэль утешал себя в минуты отчаяния, ими он окутывал друзей – как самым теплым одеялом – и ими же оправдывал любые события. И он был прав: Офелия, оступившаяся на сцене на первом курсе, получила от режиссера не строгий выговор, которого со страхом ожидала, а похвалу за хороший актерский ход, который подчеркнул душевный разлад сломленной Катерины. Днем ранее она плакала в объятиях Рафаэля и яростно мотала головой на его заверения в том, что все в итоге закончится хорошо.

Раньше Пьеру казалось, что эта холистическая философия Рафаэля распространяется на кого угодно, но только не на него. Однако, если избавиться от мелочных переживаний из-за пустяков и насущных проблем, жизнь Пьера складывалась на удивление гладко и четко – будто невидимый кукловод дергал за нужные ниточки в нужное время.

Он закрыл глаза, вспоминая свои годы до поступления в академию: утренние молитвы, скудный завтрак, церковная школа, родители-религиозные фанатики, вечные ссоры и укоры, попытки вытрясти из него все богопротивное…

Снова вечерние молитвы и краткий сон – адское колесо вновь повторяло свои движения. Вся жизнь до поступления в академию была адом наяву – клеткой, в которой даже белые голубки, символы чистоты и непорочности, со временем почувствуют себя чудовищами, заслуживающими жестокого обращения.

Но три года в академии заставили его забыть обо всем. Пьеру уже начало казаться, что он всегда просыпался в этой кровати, нежась в синих, пахнущих свежестью простынях, всегда жил через дверь от Рафаэля, всегда ходил с ним и Офелией в город по воскресеньям, чтобы навестить кофейню мисс Роже и затеряться в книжном магазине… И всегда получал ту любовь, которую заслуживал. Он и его творчество, за которое он больше не испытывал стыд. Рафаэль был прав: если бы не годы до, он никогда бы не нашел в себе силы собраться и поступить – сбежать – в академию, где, без сомнений, его жизнь только началась.