Катерина Готье – Анамнез (страница 30)

– От Пьера Лихтенштейна?

Виктор кивнул.

– Да, меня с ним поселили.

– Совсем забыл, кто вообще обитает в башне. Если живешь в основном корпусе, то обыкновенно не выпадает случая заглянуть в ту часть академии. И как он тебе, такой же зануда, как о нем говорят?

– Зануда? Я не знаю, – удивился Виктор. Понятие «зануда» для него было недосягаемым: зануда – это хорошо, потому что этот человек умный, или это плохо, потому что человек слишком умный и постоянно надоедает другим своим умом? – Имею в виду, он интересный собеседник. Много он не говорит, но я бы и не хотел выслушивать чьи-нибудь монологи, – пояснил он. – Не люблю откровенно разговаривать с малознакомыми людьми. А почему ты спрашиваешь? Ты же всех знаешь.

– Да, я знаю всех, – просто сказал Лори, – но с ним в последнее время у меня не ладится. От него так и несет тщеславным занудством, как и от всех писателей. Среди них только Чарльз Винтер более-менее приятная личность – не зазнается, не разгуливает с таким видом, словно он сам Данте Алигьери, и при этом пишет лучше их всех вместе взятых.

– А ты откуда знаешь? – Виктор удивился: разве мог Лори судить о том, что кто-то пишет лучше, если не читал работы каждого?

– Кто-то давал мне свои рассказы сам, а какие-то я украл со стола Кроу. После прочтения сразу вернул, конечно же, – добавил Лори, заметив неодобрительный взгляд Виктора. – Мне всегда было интересно, что они могут создать.

– И как тебе творчество Пьера?

– Больно.

– В каком смысле?

– Когда читаешь его работы, тебя словно оперируют без наркоза, и ты медленно умираешь, наблюдая, как органы вынимают из твоего тела один за одним. Но ты все еще жив и чувствуешь всю боль, которая, кажется, не прекратится никогда.

Виктор побледнел и отвернулся к окну. От представленной Лори картины ему стало дурно. Он давно усвоил, что часто люди используют метафоры и образы, чтобы передать душевное состояние, и даже научился почти безошибочно угадывать, когда человек говорит в переносном смысле. Сейчас была как раз та ситуация, когда он мог отличить метафору от реальности, но от этого легче не становилось – операция на живом человеке в сознании представлялась ужасно четко.

– Но это же хорошо, – совладав с собой, он обернулся, – когда текст вызывает такие сильные чувства.

– Да, хорошо, – согласился Лори. – Если ты понимаешь эти чувства.

Виктор мог подумать, что последнее сказанное – это укор в его сторону. Ведь мог же Лори заметить этот недостаток, крошечную деталь, которая составляет большую часть личности Виктора. Понимание эмоций лишь по заученным шаблонам, разве не смешно? Но даже если бы в ту минуту профессор Фрончак не вернулся на свою кафедру, Виктор все равно не нашел бы разумного ответа. Поэтому он снова превратился в одно большое ухо и выбросил разговор с Лори из головы. Из мыслей долой, из сердца – вон. Можно ли сказать так в отношении работы его мозга? Даже если и нет, кто ему запретит?

Лори не стал требовать от Виктора ответа. Как ни странно, этот человек – вечная энергия живого разума, – не способный удержаться от шуток и загадочных метафор, смог за короткое время разгадать характер Виктора. Многим кажется, что такие, как Лори – поверхностные шутники, которых любят за легкость, манящую эксцентричность и неповторимый юмор, но ведь на деле часто такие люди великие психологи, способные подобрать ключ к любому, будь то строгий преподаватель или школьный хулиган. Не стоит недооценивать силу разума, подпитываемого юмором: люди, мыслящие подобным образом, похожи на греческие маски Трагедии и Комедии. Они могут пустить пыль в глаза, развеселить, но сами будут изучать человека, искать лучшие пути подхода к нему. К сожалению, иногда они бывают опасны – когда ты умен и обаятелен, так и хочется немного почувствовать себя Богом, не правда ли?

Лори опустил глаза в свои записи и улыбнулся, словно вдруг увидел луч яркого солнца, которое смогло одержать победу над монолитной стеной черных туч.

Профессор Фрончак начал с того места, на котором закончил. Он нашел взглядом девушку, задавшую вопрос, и обратился к ней:

– Да, это и правда звучит интересно, Миранда, но я не уверен, что это так уж важно. Вполне возможно, что мозг действительно запомнил яркую деталь из прошлой жизни и перенес в новую, но в этом нет ничего странного. При диссоциативной фуге сохраняется память на универсальную информацию – литературу, научные факты и тому подобное, так что человек вполне мог запомнить и другие детали, которые сопровождали его долгое время. В любом случае, на диагностику или характеристику расстройства этот факт никак не повлияет.

Миранда улыбнулась – она была лингвисткой и сидела на втором ряду, изящно сложив руки на коленях – совсем как лебедь свои крылья. Виктор рассматривал её пушистые волнистые волосы, и они напомнили ему мягкие шоколадные локоны с картины Томаса Фрэнсиса Дикси «Эми Робсарт». Воспоминания об этой картине – как он впервые увидел её, как изучил, как прочитал историю её происхождения и выяснил цветовую палитру – позволили ему почувствовать уверенное спокойствие. Он любил доставать из мысленной библиотеки аккуратно составленные и подшитые брошюры по искусству: вот «Едоки картофеля» Ван Гога, а здесь «Морские чары» Данте Габриэля Россетти, чуть дальше – «Полет ведьм» Франсиско Гойи.

Но больше всего Виктор любил её – «Юдифь и голова Олоферна» Густава Климта. Было в прекрасном лице Юдифи какое-то низкое уродство – уродство не плоти, но душевного притворства. Она заставляла Виктора размышлять о том, как многое, что скрывается за людскими лицами, недоступно пониманию.

Он любил уродство в искусстве – оно всегда сносило с ног вихрем, как болезнь, как новость о раковой опухоли, обрушивалось на голову, как небеса обетованные во время Апокалипсиса. Но сейчас он нашел новую грань уродства, и она воплощалась в человеке. Болезнь – это ведь тоже своего рода уродство. Оттого Виктор сидел, положив голову на руки, и внимательно смотрел на профессора Фрончака. Ему страстно хотелось узнать все, что этот человек может ему предложить, хотелось попробовать постичь новые грани эмоций.

Лекция подходила к концу, но студенты не торопились собираться. Они медленно собирали сумки, задавали нелепые вопросы, касающиеся темы, а иногда и вовсе отвлеченные – спрашивали мистера Фрончака о том, как поживает его кошка Сапфо, и о том, что он планирует делать вечером.

– Раз вам так интересно, – засмеялся профессор. – Сейчас я пойду, пожалуй, выпью чашку чаю с профессором Кроу, потом поброжу немного по коридорам, пока не устану ходить, посижу в библиотеке, снова выпью чашечку чаю с Кроу, а затем отправлюсь писать отчет о летней практике. Последнее, конечно, если успею. Так много важных дел.

– Вы совсем как мы, – крикнул кто-то, – тоже любите откладывать дела на потом.

– Совершенно точно, – радостно подтвердил Фрончак, указав рукой в сторону говорившего, – только я все же чуть эрудированней вас, так что называю эту другим словом – прокрастинация. Согласитесь, звучит уже не так, словно вы просто ленивый.

– Я запомню, – сказал юноша и правда записал слово на полях блокнота.

– Вот видите, как продуктивно мы проводим не только лекции, но и свободное время. На сегодня мы закончили, все свободны. Хорошего вам вечера и не засиживайтесь допоздна – по статистике те, кто поздно ложатся ночью, чаще оказываются подвержены психическим расстройствам.

Профессор захлопал в ладоши, будто аплодируя студентам, которые выслушали его долгую лекцию, и поклонился, когда вся аудитория аплодировала уже ему. Было в нем что-то магнетическое, опять подумал Виктор, что-то от «Короля Артура» Чарльза Эрнеста Батлера. Что-то такое мощное, внутреннее, загадочное, но при этом совершенно безобидное.

Виктор собрал вещи и пошел вслед за Лори. Друг дождался его, вопреки группе элиты, которая собралась у двери и махала ему руками. Но Лори качнул головой, и они упорхнули – надменные и недовольные, как стая золотых утят.

– У меня сейчас право, – сообщил Лори, глядя на часы.

– А у меня живопись, – отозвался Виктор.

Он думал об этом последние десять минут – неизвестность очень пугала его. Какими будут его сокурсники? Каков будет преподаватель? Будут ли они сильно шуметь? А если им станет интересен сам Виктор – что тогда? Вдруг они станут задавать вопросы? А если он не сможет ответить? А он не сможет, если они все разом набросятся на него, как голодные волки на овцу. Художники – люди творческие, а значит – экспрессивные. Что, если он не сможет влиться в коллектив? Если так, то ему суждено вечное одиночество в углу и бессилие перед своим страхом. Следовательно, он ничему не научится. Следовательно, все мучения зря. Следовательно…

Виктор понял, что сойдет с ума от страха, если продолжит дальше раскручивать эту ужасную цепочку. Ему срочно нужно было успокоиться. В поисках предмета, который помог бы ему это сделать, Виктор опустил голову вниз и увидел доски пола, уложенные ровными рядами по горизонтали. Пока они шли к выходу из аудитории, Виктор считал их и старался четко проговаривать в голове цифры. Они всегда успокаивали его. Порядок властвует над всем, а когда он властвует над порядком, то, соответственно, властвует и над всем. В том числе над самим собой.