Катерина Готье – Анамнез (страница 27)

– Как это мерзко, – он еще раз взглянул на лежащую на столе газету – та спланировала на стол и открылась на первой странице.

Портрет был выбран не совсем удачно – это явно была фотография, сделанная для журнала, но женщина на ней выглядела больной и осунувшейся, несмотря на ослепляющую улыбку. Снимок был черно-белый, но Виктор мог представить, какого цвета блузка на Фелисити Лафайет и вязаный свитер на маленьком мальчике, которого она держала на своих коленях. Он просто знал, что салатового оттенка блуза холодит кожу, а молочный свитер душит, оставляя на груди и руках покраснения.

– И низко – учитывая то, что они поливаю грязью покойницу.

– О мертвых либо хорошо, либо ничего, – задумчиво сказал Виктор, не в силах оторвать взгляда от фотографии.

– Либо ничего, кроме правды, – загадочно улыбнулся Лори, постукивая указательным пальцем по верхней губе.

Мальчику на фотографии должно было быть лет десять – насколько Виктор был осведомлен о семействе Лафайетов, а знал он крайне мало, – но выглядел он намного младше своего возраста. На его худом лице выделялись только большие глаза, казавшиеся из-за несоразмерности чертам лица глупыми, почти полоумными. Мальчик сжимал что-то в кулачке и смотрел туда же, куда и его бабушка – прямо в камеру, однако взгляд его блуждал, глядя в объектив и одновременно мимо него. Белый шерстяной свитер был ему велик: из-под рукавов торчали тонкие, как хворостинки, запястья, а над горловиной белела лебединая шея.

Мальчик не был напуган – он равнодушно исполнял приказы фотографа: «Смотрите сюда!», «Чуть запрокиньте голову!», «Улыбайтесь более естественно!». Однако в его глазах не было искры жизни.

– У них очень интересная внешность, – сказал вдруг Лори, поворачиваясь к Виктору. – Август очень похож на бабушку: те же глаза, линия челюсти, высокие скулы, белые волосы. Наверное, это их фамильные черты – мало кто сейчас просто так рождается таким… Бледным, я бы сказал – прямо как поганка.

Он замолчал, покусывая губу.

– Но фотография же не цветная, откуда тебе знать цвет их волос?

Лори засмеялся, хлопнув в ладоши.

– Так это же все знают. Разве ты не видел раньше фотографий Фелисити? Или ты не ходишь по книжным магазинам?

– Её я видел, но этого мальчика нет, – сцепил Виктор пальцы в замок, отправляя взгляд блуждать по аудитории. – Как я уже говорил, меня мало интересует светская хроника. Зачем мы вообще говорим об этом?

– Как такое может быть, что ты не прочел ни единой книги Фелисити Лафайет, обучаясь при этом живописи и истории искусств? Они же, если не ошибаюсь, входят в список обязательной литературы.

– Рекомендуемой, а не обязательной, – поправил Виктор. – Да и зачем мне их читать, если я и так все это знаю?

– А откуда? – вскинулся Лори. – Тебя так часто в детстве водили по музеям?

– Не обязательно ходить в музеи, чтобы все знать…

Виктор уже думал об этом утром, вспоминая странный сон, который ему довелось увидеть ночью. В нем он видел все глазами ребенка – высокие потолки музея были так далеко, что казалось, будто они упираются в небо, а лица людей с темных портретов смотрели под странными искаженными углами, взирая на Виктора многовековыми глазами. В этом сне его ладонь обвилась вокруг женской руки, которая тянула его из зала в зал, не давая остановиться ни у одной интересующей его картины. Они плавно перетекали из помещения в помещение, пока не очутились среди картин, изображавших ужасающие сцены, больше похожие на сны грешника, виденные им в Аду наяву.

«Теперь это твой дом, – решительно сказал женский голос. – Ты не выйдешь из этого зала до тех пор, пока не запомнишь и не перескажешь мне все, что написано на информационных табличках под картинами. Запомни, мальчик, никогда даже не пытайся прикасаться к полотнам – они стоят намного дороже, чем вся твоя жизнь…»

Он решил, что это всего лишь химера, ночной кошмар, какие целыми легионами посещают людей по всему миру в ночное время. Стоит только закрыть глаза – и вот уже хтонический ужас тянет к тебе свои туманные лапы, намереваясь заполучить твою душу в свои объятия. Но почему тогда этот сон ощущался как реальность – реальность, которую, быть может, Виктор и не проживал, но ощущал утерянной частью своей жизни?

Однако этой женщины никогда не было в его жизни – Виктор был в этом точно уверен, – как не было в ней и музеев, и выставок, и иных культурных развлечений. Но что он вообще помнил о своем детстве? Этот вопрос упал в бездонную черноту памяти, постепенно угасая в сознании, как слабый огонек.

Не может же человек помнить из своего детства единственный отрывок, да еще и тот, который является ложным. Виктор никогда не задумывался об этом: просто знал, что у него было счастливое детство, знал, чем они занимались с отцом в свободное время, а потому никогда не пытался вспомнить все это. На самом деле, стоило Виктору заглянуть в раздел библиотеки – все свои воспоминания он разделял, расставлял по разным полкам и составлял мысленный каталог, как умелый библиотекарь, – обозначенный указателем «Детство», как он всегда оставался перед пустым стеллажом, на полках которого лежала лишь серая пыль. Там не было ни единой тонкой брошюры, в которой хранилось бы хоть одно воспоминание о том, как они с отцом играли в шахматы на зеленой лужайке или сидели в музее на скамейке, любуясь выставкой. Так откуда он мог знать, что это было? Откуда такая уверенность в реальности собственного прошлого?

Черная дыра на полках «Детства» испугала его, и Виктор выбежал из мысленной библиотеки, заперев отдел на ключ. Он просто продолжит думать, что все это было: отец, сказки перед сном, занятия плаваньем и офицеры со значками – друзья отца по работе, – ведь иначе быть просто не может.

– Так что? – повторил вопрос Лори. – И часто ты бывал в музеях?

– Не думаю, – медленно ответил Виктор. – Мой отец был полицейским, он тренировал меня, учил играть в шахматы и стрелять из пистолета. Не помню, чтобы мы хоть раз выходили даже в кино. Он не очень любил такого рода развлечения.

Лори понимающе кивал, поглаживая атласной перчаткой подбородок. Сегодня перчатки были черными и блестящими, отчего руки его сливались с сюртуком и казались неестественно длинными – как будто щупальца теней.

– И откуда же ты тогда все знаешь? – продолжал допытываться он.

– Наверное, читал много книг. Да, у нас дома была большая библиотека.

– Что же, это объясняет многое, но не все. Маловероятно, чтобы ребенок с такой завидной усидчивостью сам изучил в детстве толстенные и скучные книги по искусству, вызубрил биографии художников и все их картины, с помощью которых ему теперь общаться легче, чем с помощью слов. Разве что ему кто-то помог.

– Исключено, – зло бросил Виктор, – я был чрезвычайно замкнутым ребенком, друзей у меня было мало. Даже повзрослев я мало куда ходил.

За какую-то долю секунды он загорелся, словно подожженный фитиль, и все его существо воспылало ненавистью к Лори. Кто он такой, чтобы спрашивать об этом? Зачем ему все это знать? Он хочет посмеяться или ему просто любопытно? Почему только рядом с Лори он понимал, насколько ничтожны все его представления о себе, которые он раньше почитал за непреложную истину? Зачем этот человек копошится в его мозгу, как мерзкий червяк в мертвой плоти, пытаясь найти…Что?

– Прости, —Лори поднял руки вверх, защищаясь от гнева Виктора, – мне просто любопытно. Я привык, что если я рассказываю много о себе, то потом могу ждать этого же и от друга. Quid pro quo, если языком юристов.

Он прижал руку к сердцу, склоняя голову в знак поражения. Однако покорность в случае Лори не означала конец – она означала лишь то, что он станет аккуратнее, хитрее и тише, будто змея, притаившаяся в джунглях.

Гнев Виктора угас так же быстро, как появился. Его словно окатили ледяной водой, и он поник – промокший и жалкий, – устыдившись внезапной ненависти к Лори. Он был единственным человеком, которого Виктор с натяжкой, но мог назвать своим другом, а потому имел право расспрашивать его о детстве. В самом деле, Лори ведь нужно знать, не маньяк ли он.

– Я сам не знаю, что на меня нашло, – Виктор прижал холодные ладони к лицу. – Ты не виноват. Иногда я злюсь из-за всяких пустяков.

Лори участливо посмотрел на него – в ту минуту он был похож на врача, намеревающегося провести осмотр.

– Я не претендую на звание самого приятного собеседника года, так что ты говори, если тебе что-то неприятно. Иногда, однако, я все-таки не в силах справиться со своим любопытством – тогда моя нарциссичная натура берет верх, и я могу наговорить лишнего. Слишком велик соблазн узнать все тайны.

Виктор не любил, когда кто-то лез в его личное пространство. Раньше он не пускал туда никого, кроме своего отца, но прекрасно понимал, что настанет время, когда ему придется общаться с большим количеством людей. И, как ни странно, внезапно он понял, что готов к этому: готов падать, набивать шишки, учиться доверять. Тем более, у Лори было явное преимущество перед остальной сотней студентов – он казался если не самым безопасным, то самым интересным человеком в этой аудитории.

– Мне трудно доверять людям. Отчасти из-за того, что я плохо понимаю их. Поэтому мне всегда страшно открываться – я ведь не сумею распознать волка в овечьей шкуре, пока он не начнет пожирать меня живьем.