Катерина Готье – Анамнез (страница 25)
Каждое его занятие было построено по типу детективного романа: он вводил ключевых героев, описывал экспозицию, начало и середину истории. Развязка – а именно к ней в конце пары должны прийти учащиеся – была известна только ему одному, что подогревало интерес студентов, и они один за одним вскидывали руки, высказывая предположения о личности преступника и пытаясь составить психологический портрет.
Эдвард Фрончак являлся сторонником новаторской ветви криминалистики – психологического профилирования, что нередко было поводом для разговоров с директором за закрытой дверью. Пару раз на него даже писали жалобы – наверняка какие-нибудь «маменькины деточки», которые не могли вынести вида крови и бледнели, стоило им взять в руки тренировочное оружие – за то, что на своих занятиях он уклоняется от установленной программы и общается со студентами слишком фамильярно. Однако дело замяли, как только юристы узнали об этом и устроили недельную голодовку в поддержку любимого профессора. В результате остальные преподаватели начали сторониться Фрончака, зная, какая сила стоит за его спиной, а потом и вовсе перестали пытаться изменить его метод преподавания. Или «modus operandi, – как профессор сам называл свой способ подачи информации, – только от мира теории».
Но даже если весь преподавательский состав во главе с директором заявился бы к нему в кабинет, вряд ли они смогли бы хоть на минуту поколебать уверенность Фрончака в себе и своих методах. У него было всего три кумира: Роберт Ресслер, психология и крепкий черный кофе. Других авторитетов он не воспринимал, отчего часто казался эгоцентричным. Но если бы профессору пришло письмо от Роберта Ресслера, он бы обязательно повесил его в рамочку, а снятые отпечатки пальцев набил на своем запястье.
Вскоре после последней жалобы Эдвард Фрончак пришел на занятие с черепом. Сказав, что «Йорик» теперь будет постоянным украшением его стола, он включил презентацию, щелкнув пультом дистанционного управления. Пока он пролистывал кадры впечатляющего своей жестокостью места преступления, череп стоял на столе между ноутбуком и кофейной чашкой, молча вперив свои бездонные глазницы в сидящих на первом ряду студентов. Как только профессор зачитал материал дела об убийстве «Йорика Рашфора», чьи обезображенное тело и голова с вывалившимся наружу черным языком сейчас многозначительно красовались на белом экране за его спиной, один студент упал в обморок, сломав нос о столешницу. Его увели, залитую кровью столешницу оттерли, но профессор так и не открыл тайну происхождения черепа. Наиболее вероятно, что истлевший скелет Рошфора в могиле правда остался без головы. Показательная, но не самая впечатляющая ситуация. Однако череп все еще стоит на столе профессора, став местной знаменитостью и притчей во языцех.
Одна студентка оставила на «щеке» Йорика выразительный красный поцелуй – должно быть, на спор, – а потом внезапно заболела, и родители увезли её лечиться в большой город. Кажется, череп правда был не из магазина художественных принадлежностей. Или она просто отравилась тяжелыми металлами, что тоже вполне вероятно. Тем не менее, аура загадочности вокруг Эдварда Фрончака лишь сгустилась.
Виктору сейчас оставалось только радоваться, что все это он узнал со слов Лори, а не испытал на собственном опыте. Изучение кусков человеческой кожи под микроскопом вовсе не казалось ему привлекательным, как бы интересно профессор не преподносил это занятие. Пара по психологии представлялась более спокойной и относительно приятной, за исключением раздела по психопатии. Из-за отмены утреннего занятия Виктор так и не встретился со своей группой, так что сейчас в толпе студентов он не видел ни одного знакомого лица, за которое можно было бы зацепиться взглядом. Всё прибывавшие студенты словно обступали его тесным кругом, постепенно прижимаясь ближе, теснее, заглядывая прямо в глаза с осуждающим молчанием. Почувствовав, как к горлу подступает ком, Виктор быстро направился между плотно стоящих столов к окну.
Острым коленкам, болтающимся в воздухе носкам туфель и лежащим на полу сумкам не было конца и края. Тесные проходы между столов действовали на него так же, как внезапная остановка лифта на человека с клаустрофобией – он был в ужасе, и его душило резкое осознание собственной беспомощности. Здесь он был как обезьяна на цирковой арене, вынужденная выступать на глазах у сотен зрителей из страха получить хлыстом по спине.
Схватившись дрожащей рукой за стул, стоящий прямо около окна, Виктор закрыл глаза и попытался сменить страх на физическое напряжение, изо всех сил обхватив пальцами перекладину. Он сосредоточился на своих ощущениях: прохладная гладкая поверхность стула – очевидно, он покрыт лаком, – шум дождя из приоткрытого окна, запах земли и мокрой травы, перемежающийся с резким ароматом кофе, витающим в воздухе, и, наконец, холод.
Холод проник через кончики пальцев, постепенно пробираясь все выше, попадая в кровь, а затем вместе с ней расползся по всему организму волнами дрожи. Скоро он доберется до сердца, и тогда Виктор вздрогнет, словно от погружения с головой в ледяную воду. Резкий холод всегда вызывает шок – как пощечина во время приступа истерики, – организм переключает свое внимание со страха на анализ ситуации и пытается направить все силы на то, чтобы согреть тело. Это как с болью: мы чувствуем лишь ту боль, которая сильнее, потому так часто люди бьют руками о стену, ломают пальцы или щипают себя за кожу – им хочется заглушить другую боль, которая просто невыносима.
Ряд у окна был значительно свободнее. Между стеной и столом был проход, по которому в любой момент можно было выйти, не поймав на себе сотню осуждающих взглядов и не ощутив толчки острых коленок, через которые неизбежно пришлось бы пробираться, шатаясь от головокружения. Здесь почти никто не сидел – все жались в основном к середине аудитории, где было значительно теплее, чем на верхних рядах рядом с окнами, из которых дул ветер. Опустившись наконец на стул, Виктор судорожно сглотнул. В такие моменты ему было трудно взаимодействовать со своим физическим телом – все свои силы он направлял на то, чтобы сидеть ровно и делать глубокие вдохи и выдохи.
Остальные в аудитории весело болтали, пили что-то из бумажных стаканов, кто-то даже умудрился принести булочку – которая пахла на всю аудиторию – и теперь с аппетитом завтракал.
Беспомощность. Собственное тело предает его, а мозг будто злобно насмехается, все время пульсируя сигналом тревоги. Взглянув на бутылку с водой, Виктор почувствовал страшную жажду, но не смог даже поднять руки, чтобы открыть крышку. Он знал, что не сможет сделать ни глотка – подавится водой или воздухом. Почему они так спокойно пьют и едят, почему их тела не придают их разум? Виктор повернул голову к окну и сосредоточил все свое внимание на дереве, похожем на корявый вопросительный знак. Когда на него накатывал страх, он старался найти вещь, которая заставляла размышлять над ней, над её формой, цветом и причиной, по которой она обладает всеми этими характеристиками.
Мысли Виктора уплыли в лес, прямо к этому кривому дереву, которое качалось из стороны в сторону, как гигантский маятник, и шептало что-то, шелестя мокрыми листьями. В этом шелесте слышался мягкий, ангельски нежный голос, который заставлял тело вздрагивать от рождавшегося внутри тепла. Виктор попытался вслушаться, чтобы разобрать слова, раз за разом доносящиеся до его ушей, но они ускользали от понимания, оставляя тревожное ощущение. У шелеста был определенный ритм, который повторялся рефреном и приближался, звуча громче и громче. Скоро в этой ужасно-стройной композиции, похожей на мелодию, перевернутую и запущенную задом наперед, появились слова. Адское дерево напевало:
Мыльный пузырь лопнул, жуткое пение потонуло в разговорах и веселом смехе. Дерево снова тихо качалось на ветру, словно только что не напевало слова, значение которых оставалось для Виктора загадкой. Он не знал своей матери, как и любой женщины, которая могла бы заменить ему её.
Виктор рос вместе с отцом: отец учил его читать, писать, водил в музеи и театры.