Катерина Готье – Анамнез (страница 24)

– Мы готовимся к его приезду: я консультирую официантов, Мишель чинит барную стойку, а повара дружно отмывают кухню. Слава Богу, веранду нам мыть не нужно – с этим прекрасно справится дождь, – но краска на столах облупилась, так что её срочно нужно обновить. Я посадила за это дело Орландо – он делает большие успехи в художественной школе.

В данный момент Флоризеля мало волновал десятилетний сын Мэри: единственной мыслью, не затихающей в его голове, как сигнал тревоги, был крик о помощи – ему катастрофически не хватало воздуха, а руки ослабли, не в силах удержать даже чашку.

Мэри взволнованно потрясла его за предплечье:

– Лори, как ты себя чувствуешь? Ты вдруг побледнел.

– Наверное, давление упало. Такое иногда случается, – кровь отлила от кончиков пальцев, и руки казались тяжелыми, точно каменные глыбы.

– Выпей кофе, должно стать легче, – она пододвинула к нему чашку, но Лори только со стоном поднял руку, отказываясь от предложения.

– Не могу, не сейчас. Кажется, я даже каплю воды проглотить не смогу, – пробормотал он, спрятав лицо в ладонях.

Мэри передвинула свой стул, обняв Лори за плечи и положив холодную ладонь ему на лоб.

– Я знаю, дорогой, как это – бежать от прошлого, которое неизменно настигает тебя. Но не мне сравнивать свою судьбу с твоей: я с содроганием вспоминаю, что тебе довелось пережить и что ты переживаешь каждый день. Ты не представляешь, как я хочу помочь, как хочу поменяться с тобой местами, но здесь я бессильна. Я могу лишь умолять тебя держать голову выше и бороться, нагло смотреть в глаза врагу и бросать вызов даже тогда, когда никаких сил уже не осталось. Только твое отношение к ситуации может изменить её.

Голова Лори покоилась на её мерно вздымающейся груди. Мэри гладила его по волосам, шептала что-то и ласково обнимала. По-матерински нежная, она дарила ему ту любовь, какую он заслуживал и какую никогда не получал. С детства он привык быть сильным, умным, смешным и воспитанным, но ему никогда не позволяли быть слабым. Маленький мальчик плакал в углу своей огромной комнаты – один среди безмолвных призраков чужих ему родных людей. Он обнимал себя сам, сам вытирал с лица слезы и сам с собой разговаривал, создавая присутствие Любви. Он был одинок и несчастен внутри, но весел и счастлив снаружи, пока не встретил Мэри, которая разглядела за внешним обликом беззаботного юноши маленького ребенка, зовущего свою мать в кромешной темноте. Но мать не приходила – приходил Он, и все становилось в тысячи раз хуже.

Тогда Лори поклялся себе никогда не плакать.

Наконец тихое дыхание Мэри и шелест дождя за окном усыпили тревогу, и болезненная пульсация в голове сбавила ритм, подстраиваясь под спокойное биение сердца. Лори тронул Мэри за руку, отстраняясь, и взял чашку с кофе. Руки все еще дрожали, но слабость отступала. Первый глоток разогнал застывшую кровь по венам, второй – прояснил мысли. Пряча от Мэри глаза, он взял со стола письмо, лежащее поверх конверта, и прочел.

– Будь сильным, Лори. Когда-нибудь это все закончится. Тебе просто нужно переждать непогоду, укрывшись под крышей. Попробуй подготовиться к его приезду так же, как мы: будто ты владелец кофейни, в которой многое нужно починить, исправить, отмыть. Наведи внешний лоск и жди гостей. Никто не просит тебя смиряться перед ним – просто сделай так, чтобы тебе не задавали вопросы, на которые ты не сможешь ответить. И не вешай нос, – Мэри ласково тронула его за подбородок, заставляя повернуть голову к ней.

Глаза Лори были сухими – даже суше, чем обычно, – но он часто моргал, пытаясь удержать что-то внутри. Он поклялся себе никогда не плакать.

– Да, ты права. Мне нужно многое сделать, – Лори отложил письмо, свернув его с особой тщательностью. – Я справлюсь с этим, как и всегда. Но мне нужно ехать. Прямо сейчас.

Он взглянул на Мэри, слабо улыбавшуюся ему, и сам не сдержал улыбки. Эта тонкая, ангельски хрупкая женщина сочетала в себе поистине дьявольскую силу и неземную любовь. В её груди будто умещались два сердца: одно билось из любви к людям, второе – из презрения к ним же.

– А как же сыр? Ты ведь так любишь его. Собрать тебе в дорогу?

Мэри встала вслед за ним, обхватив талию изящными руками. Лори чувствовал, что внутри него на месте голода поселилась тревога, которая обвила холодными щупальцами желудок и жадно сосала кровь. Качнув головой, он приобнял её за плечи и заглянув в глаза.

– Спасибо, – просто сказал Лори и погладил её шелковистые волосы.

– Береги себя, – она отвернулась – не хотела смотреть, как он выходит за двери.

Когда машина Лори пронеслась по улице в сторону моста, Мэри сидела за их столом и смотрела в окно. Нетронутая тарелка с сыром так и осталась стоять перед ней, даже когда официант подошел, чтобы забрать чашки с остатками кофе.

Мэри положила голову на руки и следила за каплями дождя, которые, сражаясь, наползали одна на другую. И когда какая-нибудь из них побеждала, она неизменно поглощала другую.

_______

Судя по количеству людей, собравшихся в аудитории, пара по психологии была единственной, которую посещали абсолютно все студенты академии. Было около одиннадцати часов утра, но за окнами было так пасмурно, что огромное помещение утопало в тенях.

Постепенно «амфитеатр» – столы, установленные полукругом на возвышении, – наполнялся студентами. К этому времени многие из них уже успели отсидеть пары по своей специальности, провести репетиции и даже снова вздремнуть на креслах в коридорах, укрывшись чьим-нибудь пиджаком. Виктор, однако, не был в их числе.

С утра оказалось, что Пьер был прав: занятия на улице отменили из-за дождя, поэтому художники и танцоры, которых ожидали плэнер и утренняя гимнастика на свежем воздухе, остались лежать в своих кроватях. Когда Пьер ушел, освещая комнату своим недовольным бледным лицом лучше всякой свечи, Виктор еще лежал под одеялом, сонно потирая глаза. Лень была его смертельным врагом, поэтому он предпочитал всегда придерживаться установленного давным-давно расписания. Виктор не привык залеживаться в кровати до девяти утра, но сегодня позволил себе остаться в постели на лишних двадцать минут. Сказывалась вчерашняя дорога: тело слегка ломило, горло неприятно саднило, но в общем чувствовал он себя вполне сносно. Стоило ему свесить ноги с кровати, как ступни пронзил жуткий холод. Видимо, так удачно работавший всю ночь обогреватель сейчас решил отключиться. Осмотревшись в поисках носков, Виктор залез с ногами обратно в постель. К своему ужасу он вспомнил, что вчера вечером ложился без них, успокоенный обманным маневром непостоянного обогревателя. Спрыгнув на пол, он быстро добрался до шкафа и вытащил пару белых шерстяных носков. Уже сидя на кровати, он натянул их на ноги, обреченно выдыхая в воздух невысказанные ругательства. Часы на руке показывали четверть десятого утра, что свидетельствовало о том, что ему пора завтракать. Виктор достал из шкафа чистый белый свитер и клетчатые брюки, но потом все же снял с вешалки костюм, аккуратно сложив остальное обратно. Как оказалось, его выбор был верным.

Во время экскурсии Виктор уже бывал в этой аудитории. Лори объяснил ему, что она самая большая во всей академии. Это было огромное холодное помещение с небольшой сценой внизу, похожей на цирковую арену, на которую дрессировщики выводят львов и обезьян на потеху зрителям, принадлежало Эдварду Фрончаку.

Профессор психологии и криминалистики – мистер Фрончак – пользовался особой любовью у всех студентов юридического факультета, в отличие от Антигоны Кобальд, которая вызывала у них лишь благоговейный ужас. Оттого посещаемость пар по психологии и была самой высокой – никому просто в голову не приходило пропустить встречу с профессором. Его одинаково любили как юристы, так и лингвисты, которых прельщали его акцент и годы проживания на далеком севере, где профессор, по его словам, консультировал спецслужбы во время поимки особо опасного серийного убийцы. Последнее, однако, он сказал с таким выражением лица, по которому было совершенно непонятно, ложь ли это, сказанная для потехи, или правда, но такая, что ситуация представлялась весьма фантастическая.

Эдвард Фрончак носил коричневые шерстяные костюмы, сидящие на его фигуре эффектнее, чем парадная форма полицейского или костюм спецагента ФБР. Однако пару раз он появлялся и в них, но с чем это было связано – никто так и не понял. В такие дни пары по криминалистике были особенно многолюдными, и весь первый ряд был занят студентками, очевидно страстно желающими изучить тему как можно ближе.

За стеклами круглых очков в тонкой оправе скрывались веселые карие глаза, с живостью и страстью оглядывающие мир вокруг. Наверное, каждому студенту хотелось хоть раз коснуться светло-рыжих волос профессора, чтобы понять, так ли они теплы на ощупь, как кажутся.

С необычайной заинтересованностью Фрончак рассказывал о делах, над которыми ему прежде приходилось работать. Выводя на экран фотографии с мест преступлений, он обыкновенно садился на стол и закидывал ногу на ногу. При анализе снимков он поглаживал подбородок с чуть заметной рыжей бородой и качал ногой, словно школьник на скучном уроке.

Независимо от того, смотрел ли он на фотографию обезглавленного тела со множественными ножевыми или на «братскую» могилу, в которую были свалены полуразложившиеся трупы вперемешку с костями, профессор оставался одинаково весел. Кажется, чувство юмора служило ему прекрасной броней.