Катерина Готье – Анамнез (страница 22)

Не было ясно, что повлияло на резкое изменение в голосе Пьера: может быть, он заметил, с какой болью Виктор прикладывает холодную ладонь ко лбу, а может, правда проникся симпатией, пройдя путь от недоверия до расположения за несколько минут.

– Я могу казаться грубым, но не принимай это на свой счет, Виктор. Чтобы выжить в кругу писателей нужно быть либо литературным гением, либо иметь острый язык, – пошутил Пьер, радушно улыбнувшись.

Виктор лежал на спине, свесив с кровати ноги. На потолке его деревянной кровати были нарисованы золотой краской звезды, образующие созвездия на темно-кобальтовом небе. Должно быть, подарок предыдущего хозяина кровати.

– Ну и что же у тебя?

Виктор не мог отвести глаз от нарисованных звезд. Прямо над его головой сияло созвездие Ворона – он даже видел самую яркую его звезду – Альгораб, – и словно весь космос сейчас раскинулся над ним – прекрасный и знакомый, как линии на ладони.

– Мой преподаватель говорит, и то, и другое, – рассмеялся Пьер, изображая голосом тщеславие. Но Виктор не чувствовал в новом знакомом этого чувства: он был прямолинеен, резок, циничен, но никак не тщеславен.

И потому он рассмеялся в ответ. Этот момент и тронул лед, позволив возвести мостик будущей дружбы.

– Тогда ты, должно быть, действительно великий писатель. Меня всегда привлекало ваше ремесло, но, к сожалению, мне недоступны истинные значения слов. Красота метафор, эпитетов и оксюморонов прельщает меня, но никак не дается. Оттого я и стал художником – с красками все намного проще. Это как алхимия, только ты смешиваешь не вещества, а людские впечатления, —слова давались ему с трудом, застревая в пересохшем горле, но беседа смягчала боль, не давала Виктору утонуть в её объятиях.

– Ты очень поэтично описал всю суть художественного ремесла, но говоришь, что глух к словам. Я склонен думать, что ты мне лжешь.

– Лгу? – Виктор перевернулся на живот, положив голову на согнутые руки. – За много лет я прочел множество книг, проанализировал разных людей и запомнил многое из их речи. Моя речь – просто синтез всего, что я когда-либо слышал.

– Но ведь именно так и формируется наш словарный запас. Моим первым словом тоже не было «Аллилуйя!», как ты мог подумать. Я, как и все, сказал «мама» и разрыдался. Возможно, есть некая предрасположенность к писательскому мастерству, но это не более чем, как ты говоришь, «синтез» твоего собственного восприятия и того, чему ты научился у других людей.

– Тогда мы можем стать и учителями, и полицейскими, и актерами. Да вообще кем угодно! Мы же слышали их, видели, учились у них. Почему же мы ими не стали? – ответил Виктор, глядя на Пьера из-под полуприкрытых век.

– А ты пытался? – просто спросил Пьер. И в этом кратком вопросе, заданном в ответ на такой же вопрос, Виктор нашел все, что ему нужно. Он и правда не пытался – так откуда ему знать, что он не пожарный или не чемпион мира по игре в шахматы?

– Оставлю тебя размышлять над этим, если ты не против. А я предпочту отправиться спать. Первый день всегда самый тяжелый, – Пьер укрылся одеялом с головой, лишь концы его длинных волос виднелись на синей наволочке подушки, словно щупальца черного кальмара. – Доброй ночи, Виктор. Если что-то понадобится, не буди меня.

– Доброй ночи, – рассеянно ответил Виктор, забираясь под одеяло.

– И погаси свечи…Пожалуйста.

Виктору пришлось снова встать, чтобы одну за одной задувать свечи, пока комната не погрузилась во тьму. Полы были ледяными и колючими – кое-где доски были сломаны, и их острые края царапали нежную кожу ступней. Быстро нырнув под одеяло, Виктор закрыл глаза, слушая, как по крыше – высоко над его головой – стучит дождь. Он так и не прекращался с самого утра, и, если судить по небу, будущий день обещает быть не менее дождливым.

Как только Виктор открыл глаза, перед его взором предстали звезды: тысячи и тысячи маленьких точек словно нашли способ пробиться сквозь черные тучи и шпиль башни, чтобы оказаться прямо здесь, в кромешной темноте комнаты, и поселиться на потолке его кровати. Мало кто осознает, как на самом деле близки звезды, а этих Виктор даже мог коснуться, если бы захотел. Но ему не хотелось. Он знал, что звезды оттого и живут так далеко, что любят покой. И пока они мерцают по ночам и помогают заблудшим кораблям отыскивать путь к дому, он не будет тревожить их божественный сон.

_____

В большие французские двери, завешенные красными бархатными шторами, всегда заглядывали самые яркие солнечные лучи и дул самый нежный ветер, приносящий сладкий цветочный аромат, который испускали буйно разросшиеся кусты прямо под мраморным балконом.

Как и всегда, двери на балкон были открыты, чтобы игривый ветер мог остудить чистые белые простыни и освежить застоявшийся за ночь воздух.

Алые шторы были раскрыты, как театральный занавес перед началом спектакля, и тусклый свет, отражающийся от белых стен, дымкой витал в воздухе. Он не играл со своим отражением в зеркалах, убегая от него по комнате озорными зайчиками, как это делали солнечные лучи, а лишь окутывал своим тихим сиянием все пространство, давая отдых глазам и навевая мысли о далеких бушующих океанах и стройных маяках.

Ветер колыхал белые занавески, представляя себе, что это паруса огромного морского судна, отправляющегося в плавание в далекие страны. Аромат белых лилий, тут и там стоящих на белых столах эпохи Людовика 14 в изящных вазах, смешивался с шоколадным запахом скромной космеи, неприхотливо растущей в саду.

Все это богатое, ароматное великолепие принадлежало одному человеку. Каждое утро его гладили прохладные простыни и радовали узоры персидского ковра, привезенного из далекой страны запахов и специй. В углу на изящной подставке стояла невиданной красоты скрипка, начищенная до блеска. На пюпитре рядом лежала открытая нотная тетрадь, страницы которой ласково переворачивал ветерок. Все здесь казалось воплощением вдохновения и комфорта.

Любой, кому бы посчастливилось провести ночь в этой комнате, предпочел бы после пробуждения остаться в кровати, наслаждаясь негой и окружающей красотой.

Но сейчас комната была пуста. Её владелец поднялся ранним утром, вышел на балкон, полный мокрых зеленых листьев, и испытал желание немедленно уехать. Он не привык изменять своему настроению и желаниям в угоду расписанию и совершенно не важному для него распорядку дня. Он был как кошка, гуляющая сама по себе: сейчас он здесь, курит на балконе утреннюю сигарету, обхватив голой рукой скользкий мрамор перил, а теперь уже там – несется по дороге, идущей вдоль леса, в кабриолете, откинув крышу и позволив ветру заплетать в его волосах узелки. Вторая за утро сигарета, зажатая между зубов, лишь красит его исполненное восторга и счастья лицо.

Двумя руками держа руль, юноша залихватски крутит его в разные стороны, направляя машину то влево, то резко вправо, наслаждаясь ощущением безнаказанности. На абсолютно пустой дороге можно позволить себе все что угодно. Особенно в пять часов утра под «Hallelujah!» Генделя, доносящуюся из проигрывателя. В такие предрассветные часы мир кажется особенно нереальным.

Откинувшись на спинку кресла, Лори рукой с зажатой сигаретой выводил в воздухе загогулины – должно быть, именно такой витиеватой, резко взлетающей к небесам взволнованной птицей и снова падающей вниз, к бренной земле, казалась ему эта мелодия. Преисполненный любви к звукам музыки, пронизывающим его тело подобно кровеносным сосудам, он возблагодарил судьбу за то, как она к нему жестока. Ведь именно эта жестокость позволила ему найти отдушину в музыке, в этом чарующем мире, никак не связанном с миром земного и смертного, который состоит лишь из красоты и любви – никакие понятия Добра и Зла не властны над ним.

Только музыка в минуты скорби спасала его. Как только двери комнаты захлопывались за Его спиной, Лори тут же полз к скрипке, цеплялся за её тонкий стан скрюченными пальцами и прижимал к сердцу. И было совсем не важно, что именно она виновна в той боли, которая сейчас поселилась в его руках. Они были целы и готовы играть. Назло Ему и всему бренному миру. Лори знал, что будет продолжать играть, пока кости его целы. В этом воплощался его протест против тирании, смешанный с болезненной отчужденностью.

Дорога долго шла на север – прямая и узкая, как железнодорожные пути, – а потом поворачивала на запад – в сторону городка, который больше напоминал деревню.

Для Лори утренние вылазки в Блэквуд были своего рода и отдушиной, и небольшим приключением, которое позволяло сменить сырые плесневелые стены академии на мощеные улицы города.

К тому же Лори питал особую любовь к сырной тарелке из кофейни мадам Роже. Думая о нежной сливочной мякоти сыра бри, его едва уловимом орехово-грибном вкусе и пористой белой корочке, Лори выкинул недокуренную сигарету на обочину и въехал в город.

Особое удовольствие ему доставляло лицезрение процесса работы других людей, в то время как сам он отдыхал. Проезжая по узким мощеным улицам меж цветных, жавшихся друг к другу домиков, построенных на голландский манер, он наблюдал за торговцами рыбой, раскладывающими килограммы скользких мертвых тел, сверкающих стальной чешуей, с удовольствием подмечал, как они морщат носы и вытирают лоб рукавами рубах. Проезжал он и мимо базара: там его внимание в основном привлекали юные румяные девушки, скучающие за прилавками, которые ломились от огромных серых сот, истекающих золотым медом, или сидящие за вязанием свитеров из овечьей шерсти. Горожане поднимались раньше солнца, зная, что новый день пройдет в тех же трудах, что и предыдущий. Что побуждало их вновь и вновь встречать этот день сурка с улыбкой? Лори не знал ответа на этот вопрос, но он мало волновал его – как и всё, что касалось его собственной личности лишь косвенно.