Катерина Готье – Анамнез (страница 21)

Тени ушли. Он почувствовал, как тяжелые руки, вцепившиеся в его плечи, исчезли. Сонный паралич – обыкновенное дело для большинства людей, равно как и некие нервные расстройства, основанные лишь на чрезвычайной утомленности. Виктор открыл глаза, и тут же древний инстинкт, который предупреждал наших прародителей спасаться бегством, сжал его сердце тисками. Кровь. Кровь на пальцах, в ложбинках ладоней, под ногтями и на запястьях. Она струйками сбегала вниз, прямо на лестницу, и её мощные потоки, минуя ступень за ступенью, подбирались все ближе и ближе к двери башни. Бешено стучащее сердце лишь ускоряло её темп. Древний инстинкт требовал спасаться, добыть луч света, который смог бы разогнать тьму, и больше не смотреть на свои руки. Но глаза, неподвижные от ужаса, могли только наблюдать, как кровь, бурля и вскипая, словно адские реки, обжигает кожу рук, ранит и оставляет глубокие черные борозды. Новый, незнакомый детский голос плакал где-то в изножье лестницы. Он звал маму, надрывался и захлебывался то ли в слезах, то ли в крови, которая, будто непоколебимое озеро, затапливала лестницу.

«Ты не моя мама! Отведи меня к настоящей маме! Мама! Мамочка!»

Последнее слово, прежде чем ребенок замолчал – под толщей стремительно поднимающейся по лестнице крови задохнулся последний звук.

Слезы, замершие на ресницах Виктора, стали так тяжелы, что веки сомкнулись. Мир погрузился в спасительную темноту. И вдруг все прекратилось. Широко распахнутые глаза смотрели на холодную каменную лестницу, чистые стены и обычную деревянную дверь на расстоянии вытянутой руки. Не было больше жуткого детского вопля, не было и крови на дрожащих от холода руках.

Снова холод. Всегда он. Причиной всему было действие холода, усталость от долгой дороги и стресс от пребывания на новом месте. Как и всегда, рациональное объяснение грело душу лучше, чем жар костра. Виктор даже слабо улыбнулся, натянув свитер на онемевшие пальцы.

Внизу снова хлопнула дверь. Виктор вздрогнул, но не обратил на это внимания, пока на лестнице не послышались шаги. Из-за поворота вышел студент, закутанный в черную мантию, полы которой развевались за ним, сливаясь с тьмой. Он был похож на вампира – древнего, мрачного и облаченного во мрак ночной. Должно быть, бледное лицо Виктора, маячащее в темноте на лестнице, испугало его, но он не подал виду. Взявшись одной рукой за дверную ручку, студент обратился к нему.

– Ты так и будешь здесь сидеть? – его голос разительно отличался от голоса Флоризеля. Когда он говорил, словно шуршали страницы древних книг. Его голос был шершавый, чуть охрипший и вместе с тем ровный и вечно смеющийся. Ничего общего со звонким, обманчиво-сладким голосом Лори.

Но голос студента был под стать его облику. Перед глазами Виктора ожил «Портрет Павла Корина» кисти Михаила Нестерова. Именно таков был юноша, за исключением, правда, того, что у него были более изящные черты лица, а черные, едва вьющиеся волосы до плеч он гладко зачесал за уши. И снова Виктор ощутил прилив спокойствия: привычный ритуал, привычный образ мысли – это дарило ощущение незыблемости и безопасности тщательно созданного им мира.

– Нет, – ответил Виктор.

Он почувствовал себя крайне глупо. Не таким должно быть первое знакомство с соседом по комнате.

– У меня нет ключа, – выпалил он первое, что пришло в голову, чтобы как-то оправдать свое странное положение.

Юноша улыбнулся, обнажив ряд аккуратных белых зубов. Слегка толкнув дверь, он распахнул её, вызывающе глядя на Виктора.

– Мы не пользуемся ключами. В башне слишком старые двери, в них нет замочных скважин.

– Неужели? Забавная ситуация, – Виктор улыбнулся, потирая плечи.

– Надеюсь, ты не сидел здесь весь день. Я пару раз заходил в комнату, но видел только твои вещи. Ты приехал утром?

Он зашел в комнату, бросив стопку папок на кровать. Над матрасом, как мягкий первый снег, взвилось облако пыли. Потерев замершие ладони друг о друга, студент выглянул за дверь – Виктор все еще стоял на лестнице.

– Да, где-то около восьми. Пришлось добираться сюда пешком, – Виктор наконец спустился с лестницы и зашел в комнату.

Здесь было ощутимо теплее, чем в коридоре, но при каждом слове из его рта вылетало облачко пара. Юноша кивнул, садясь на корточки перед небольшим устройством, напоминающим батарею. Коснувшись его поверхности ладонью, он с шипение отдернул руку.

– Опять он работает, но не греет, – плотнее запахнув плащ, он подошел к столу и зажег свечу. – Тебе не очень повезло с комнатой. У нас в башне всегда ужасный холод, а в основном корпусе намного теплее, кое-где даже есть камин. Фемида могла бы тебя и в левом крыле поселить, у танцоров всегда полно свободных мест.

Он поднес свечу к лицу и угрожающе пояснил:

– Слишком быстро они кончаются.

Странный студент зажег все оставшиеся свечи, и по стенам комнаты заплясали оранжевые огоньки. Его лицо, охваченное тенями, стало похоже на череп.

– Горничная унесла твою одежду. Завтра сможешь забрать её в прачечной. Завтрака у нас нет, в кафетерии можешь есть, когда тебе вздумается. Левое крыло академии в основном занимают танцоры и актеры, правое – более усидчивые факультеты. В основном художники, писатели и лингвисты. Во внутренний двор можно выйти через библиотеку и танцевальный зал, но туда советую не соваться – иначе Драгомиров заставит тебя крутить фуэте. Что бы ты здесь не изучал. Ты можешь пропускать пары, но слишком не увлекайся. У нас есть оранжерея и конюшня, но это частная собственность. Так что, если захочешь воскресным утром прокатиться по лесу, тебе придется подружиться с владельцем. Расписание пар тебе должны были выдать. Ты же получил листок? – он наконец прервал монотонное наставление и повернулся к Виктору.

В его глазах светилось глубокое равнодушие. Наверное, он чувствовал, что на его шею только что повесили неразумного ребенка, и это явно не доставляло ему удовольствия.

В отличие от Флоризеля, этот юноша был понятен Виктору сразу. Недоверие и раздражение исходили от него волнами, а назидательный голос больше походил на голос надзирателя в камере смертников. Виктору хотелось скривиться – как от кислой дольки лимона, оставшейся на дне чашки. Незнакомец не вызывал у него никаких теплых чувств, кроме обычного желания понять и разобрать на составные. Еще один статист в обществе ему подобных.

Наконец Виктор кивнул.

– Славно, – юноша снова принялся за свои дела.

Сидя на кровати, он просматривал листы, которые достал из папки: какие-то перечитывал и откладывал в сторону, какие-то сминал и бросал в урну, стоящую у стола, через всю комнату.

– Ты из художников, да? У вас в начале осени обычно должны быть плэнеры, но сейчас погода вряд ли позволит. Скорее всего, завтра первую пару у вас отменят. Можешь спать спокойно.

Закончив с бумагами, он снова вскочил на ноги. Сняв плащ, повесил его на спинку стула. Теперь этот стул, который мог похвастаться резной высокой спинкой, в темноте будет похож на ужасную тень Носферату.

– Надеюсь, тебе не нужно проводить экскурсию и все объяснять, а то я безумно устал.

Виктор отвернулся, давая соседу возможность снять костюм и переодеться в пижаму. Сам он, горестно оглядев неразобранный чемодан, не мог позволить себе лечь, хотя голова уже мутнела от усталости.

– Нет, мне уже все показали, – мотнул головой Виктор, обняв себя руками.

– Очень рад, – коротко ответил юноша, забираясь под одеяло. – Можешь поворачиваться.

Виктор сел на свою кровать, глядя на прыгающий огонек свечи. Кажется, обогреватель начал работать – в комнате немного потеплело.

– Меня зовут Пьер Лихтенштейн, я с писательского, – юноша полулежал в кровати, подперев голову локтем. Даже сейчас его густые шелковистые волосы были заправлены за уши. Он улыбался.

– Виктор Хьюз, – ответил Виктор, садясь на пол перед чемоданом. – И ты знаешь, что я с художественного факультета.

– А ты знаешь, что у нас здесь нет завтрака и шведский стол. Кто тебе рассказал?

– Флоризель, – Виктор достал из чемодана стопку шерстяных свитеров и положил их в шкаф. – Фемида попросила его все показать мне.

Пьер удивленно поднял брови и присвистнул.

– Что ж, он точно рассказал тебе все, раз ты уже называешь профессора Кобальд Фемидой. Лори не теряет хватку.

Виктор сидел на полу перед шкафом, вешая пиджаки на вешалки.

– Но ведь так вы её и зовете, разве нет? – он закусил губу, не оборачиваясь к Пьеру.

Разговор начинал утомлять его, голова раскалывалась от боли, обручем сжавшей лоб и затылок. Но Виктор привык к ней: она возвращалась в одно и то же время каждый вечер, иногда сопровождаясь приступами тревоги. Шелестящий голос Пьера просачивался через уши в мозг и пульсировал под кожей, словно раковая опухоль. Хотелось зажать уши руками, но даже тогда боль, уже глубоко пустившая корни, не прекратилась бы. Она сидела внутри его тела, напоминая о себе, чтобы Виктор никогда не забывал, как хрупка и смертна человеческая оболочка.

– Только никогда не называй её так в присутствии юристов, побереги свои нервы. Донесут и осудят, как последнего убийцу.

– Я запомню, спасибо.

Виктор закрыл шкаф – все заняло намного меньше времени, чем он думал.

– Я правда хочу помочь. Если будет что-нибудь нужно – обращайся, – добавил чуть мягче Пьер, садясь в кровати.