Катерина Готье – Анамнез (страница 20)

– Она – праматерь всех горгулий. Не понимаю, что Фемида здесь делает. Ей место на каком-нибудь кафедральном соборе, – он продолжил подниматься, минуя комнату №5.

– Твоя фамилия правда Серпентайн де Флоре? – спросил Виктор, не в силах сдержать улыбку. – Твои предки из кельтов или каких-то языческих племен? Я впервые слышу нечто столь странное и витиеватое.

– Ну конечно, Виктор Хьюз, – Лори сделал акцент на последнем слове, чуть сбавляя шаг, чтобы Виктор поравнялся с ним. Он издал тяжелый вздох, прежде чем ответил – словно объяснял эту прописную истину уже сотый раз за день.

– На самом деле моя фамилия просто Флоре. Я не знаю, откуда она, но мой род носит её с незапамятных времен. «Серпентайн» – название нашего родового поместья. Так уж повелось, что если ты имеешь титул, то все обязательно будут называть тебя полным именем – прям как короля. Многие даже не знают, что вторая часть моей фамилии – это слово, выбитое на воротах нашего поместья.

– Титул? Так твой отец не только Верховный Судья, но еще и какой-нибудь герцог?

– Я сказал титул? Оговорился, должно быть, – резко перебил его Лори. – Просто мои родители очень богаты и могут позволить себе содержать поместье, а народ, как ты знаешь, любит раздувать из мухи слона.

– Ладно. Но ты все равно похож на титулованного наследника.

Они остановились перед дверью комнаты №6. На тесной площадке с трудом умещались двое человек, что не помешало, однако, строителям много лет назад сделать здесь узкое окно, больше похожее на бойницу. Флоризель облокотился руками о холодный камень и высунул голову наружу. Свежий воздух коснулся его лица и мягких волос нежнее, чем могли бы материнские руки.

– Я рос в окружении сестер и братьев, запертый в мраморном склепе, полном столового серебра и предметов искусства, которые давно мечтают заполучить Лувр или Эрмитаж. Должно быть, богатство меняет человека.

Виктор облокотился головой о холодную стену: его разум пылал, полнился новыми впечатлениями, а ледяной камень, так приятно обжигающий кожу, отрезвлял его. Лори все еще смотрел в окно на бурлящее черное озеро, опасно подползающее к стенам академии.

– Однажды оно вышло из берегов и затопило первый этаж, – он протянул руку и указал на озеро. Его перчатка тотчас же промокла под дождем.

– Когда дождь закончится, я покажу тебе сад. Наше озеро великолепно в сиянии солнечных лучей, но поистине смертоносно в бурю. Кто знает, скольких поглотили его темные глубины, – печаль, черная и глубокая, как озеро, наполнила его голос. – И тогда-то я и расскажу тебе самую правдивую легенду. Ведь именно у озера все и случилось.

– Может быть, расскажешь её сейчас? Я никуда не тороплюсь.

Виктор сел на ступени и снизу-вверх окинул взглядом замершую у окна фигуру.

– А я тороплюсь. В другой раз, – тихо ответил Лори.

Намокшие от брызг дождя рыжие пряди прилипли ко лбу и щекам, повторяя изгибы голубых вен под тонкой кожей.

– Но я обязательно расскажу тебе все, о чем ты захочешь знать. У нас еще будет время.

Лори сел рядом, облокотившись локтями о ступени. Его непроницаемое лицо снова улыбалось, и Виктор каждой своей клеточкой жаждал узнать, что за чувства скрываются внутри него.

Но таких эмоций он не находил в книгах и не рисовал на картинах. Флоризель снова стал загадочным Сфинксом, дверью без ключа, источником знаний, сокрытым под каменными валунами.

– А что наверху? – он оглянулся за спину, всматриваясь в темноту лестницы.

– Насколько я знаю, это место называют «круглой библиотекой». Раньше, когда основное здание было меньше и не было большого библиотечного зала на первом этаже, все книги хранились наверху. Два этажа с круглым колодцем посередине и деревянными лестницами. Я не бывал там, да и никто не бывал. Ключи потеряли года четыре назад, а до этого ею перестали пользоваться. Вот она и стоит, одинокая и запертая, полная книг и пыли.

– А разве нельзя просто выломать дверь? Она наверняка деревянная, как и все остальные.

– А зачем? – удивился Лори. – Там нет ничего важного, а на отопление такого большого помещения денег у академии точно не хватит.

Все это было более чем логично, но сама мысль о том, что прямо над их головами стонут и воют старые библиотечные доски, а на покрытых плесенью полках хранятся погребенные навеки книги приводила его в ужас. И вызывала страстный интерес. Впрочем, это две крайности одного чувства.

– Я мог бы просидеть здесь весь вечер – очень уж удобные ступени, – но мне правда пора идти.

Флоризель встал, размял затекшую шею и потряс головой.

– Завтра у нас будет смежная пара по психологии. Встретимся там, – он улыбнулся, потянув за кончик черной ленты, стягивающей волосы. – До завтра, Виктор.

Рассыпавшиеся по плечам и спине влажные волосы отливали огнем, в котором плавилось чистейшее золото.

– До завтра.

Слова догнали Лори уже внизу, и Виктор услышал, как скрипнула, закрываясь, дверь.

Глава 4

Все дневные впечатления разом накинулись на Виктора, как только дверь внизу захлопнулась, и башня погрузилась в полную тишину. Не слышно было даже шума встревоженного, полного спешащими по комнатам студентами основного здания. Башня была словно изолирована от мирской суеты: может, дело было в старинных камнях, которые добывали в далекие времена шотландцы, все еще поклоняющиеся Великой Матери, или в её собственном голосе, тихом скрипе деревянных досок в «круглой библиотеке» и гулком эхе ветра, слоняющегося днями напролет по винтовой лестнице.

Погрузившись в глубокие размышления, Виктор сидел на холодных ступенях, устремив взор на тонкую длинную трещину, пересекавшую стену над дверью его комнаты. Было в этой трещине что-то зловещее, опасное. Она напоминала червя, пожирающего организм изнутри.

– «Что эта трагедия Жизнью зовётся, что Червь-Победитель – той драмы герой!» – прошептал Виктор в пустоту, в которой слова превратились в облачко белого пара. Снова ужасный мороз пробирал до костей, но очарование нереального, почти мистического момента приковало его к месту. Он чувствовал себя особенно живым, когда всем телом ощущал холод и бесконечное одиночество, окружавшие его в этой, казалось бы, пустой башне. Сейчас она не издавала ни звука, лишь за окном, где-то в чаще леса, раздавались заунывные крики – будто баньши стонали, предвещая кому-то скорую кончину.

Эти крики, которые, несомненно, издавал ветер, заплутавший меж густых деревьев, и эта ужасающая пасть трещины – все приводило Виктора в поистине байронический ужас перед теми силами, над которыми человек не властен. Смерть – вот та сила, которую мы так хотим подчинить, но перед которой все склоняемся.

Вдруг темнота начала сгущаться, исторгая воспоминания из самой преисподней. Воспоминания о ней – о Смерти. На лестницу прямо из воздуха ступила Тень. Её прекрасные белые руки цеплялись за скользкий камень, а фиолетовые, почти флуоресцентные глаза источали боль. И эта боль красной пеленой накрыла Виктора, свернувшись клубком на груди, как пригретая змея. Она душила его кровавыми пальцами, и в её бесконечных алых реках сверкали лишь фиолетовые глаза, полные жгучей ненависти.

Это были глаза самой Смерти. И они уже являлись Виктору множество раз, но где? И когда? Никогда ему не доводилось бывать на похоронах, терять родственников и даже слышать об их кончине. Но эти глаза… Он видел их. Более того – это были его глаза: такие фиолетовые и яркие, что напоминали сверкающий на солнце драгоценный аметист. Однако эти белые руки не были его руками. Увитые кольцами пальцы, тонкие запястья в жемчужных браслетах – это были руки изящной аристократки, проклятой навеки гореть в адском пламени.

Единственный способ спрятаться от кошмарного видения – закрыть глаза и прижаться к холодной стене в надежде, что она спасет от игр воспаленного разума. Мозг, именно уставший, работающий на пределе возможностей болезненный мозг способен на это. Рациональное объяснение – единственное спасение для отчаявшегося ребенка, которому снова в ночных кошмарах приходят безликие образы длинноволосых женщин – все одинаковые, будто зеркальные близнецы, и твердящие одно слово: «Выродок!».

Но теперь он понял: у всех женщин были его глаза.

Виктор чувствовал, как они обступают его со всех сторон. Слышал их тихую поступь, словно шорох мышиных лапок под кроватью. Их ледяное дыхание оседало на коже тысячей иголок, но запах… Один только их запах внушал спокойствие в разыгравшейся драме власти разума над человеком.

Облепиха. Аромат облепихи и слово, отличающееся от того, что он слышал ранее: «Болен…». Они продолжали шептать и дальше, но их голоса затихали, будто погружаясь под землю, и Виктор был не в силах разобрать окончания предложений.

Вместе с оглушительным ударом двери о каменную стену пришло осознание: глаза, разве есть у кого-то из его родственников такие же дьявольские глаза? Может быть, их лица такие же овальные, а кожа – бледная, с выставленными напоказ клубками спутанных голубых вен? Однако теплая кожа отца, которой он любил касаться в минуты страха, была светло-бронзовой и ничуть не походила на его кожу. Но это вовсе не страшно, так ведь? Виктор никогда не видел свою мать и родственников с её стороны. Возможно, её доминантные гены сделали его таким – белым, почти бесцветно-прозрачным и потерянным.