Катерина Готье – Анамнез (страница 2)
– Кажется, он уехал обратно на место преступления. Когда я час назад заходила к шефу, они говорили по телефону.
– Господи, нам так придется весь день здесь торчать…
Дальше он не слушал, его внимание снова утекло дальше от внешнего шума и скользящих по коридорам теней в форменных костюмах. Его снова занимало только одно: хрусталик перестал ловить свет, потускнел, стоило сумеркам начать клубиться за окнами. Сколько мальчик не вглядывался в своё сокровище, оно больше не отражало ни его глаз, ни маму, которая пряталась внутри него. Она точно ушла с тем мужчиной-офицером в синем костюме, так что хранить этот хрусталик больше не имеет смысла.
Мальчик поднял ладонь к глазам, последний раз прошёлся взглядом по граням осколка и перевернул ладошку внутренней стороной к полу. Хрусталик ударился о мраморную плитку и отлетел под ножки стула, спрятавшись в темном углу у плинтуса. Он снова стал обычным куском люстры.
Для мальчика он больше не имел никакого значения.
«Скажи, откуда ты приходишь, Красота?
Твой взор – лазурь небес иль порожденье ада?
Ты, как вино, пьянишь прильнувшие уста,
Равно ты радости и козни сеять рада.
Заря и гаснущий закат в твоих глазах,
Ты аромат струишь, как будто вечер бурный;
Героем отрок стал, великий пал во прах,
Упившись губ твоих чарующею урной.
Прислал ли ад тебя иль звездные края?
Твой Демон, словно пес, с тобою неотступно;
Всегда таинственна, безмолвна власть твоя,
И все в тебе – восторг, и все в тебе преступно!
С усмешкой гордою идешь по трупам ты,
Алмазы ужаса струят свой блеск жестокий,
Ты носишь с гордостью преступные мечты
На животе своем, как звонкие брелоки.
Вот мотылек, тобой мгновенно ослеплен,
Летит к тебе – горит, тебя благословляя;
Любовник трепетный, с возлюбленной сплетен,
Как с гробом бледный труп сливается, сгнивая.
Будь ты дитя небес иль порожденье ада,
Будь ты чудовище иль чистая мечта,
В тебе безвестная, ужасная отрада!
Ты отверзаешь нам к безбрежности врата.
Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?
Не все ль равно: лишь ты, царица Красота,
Освобождаешь мир от тягостного плена,
Шлешь благовония и звуки и цвета!»
Шарль Бодлер «Цветы зла»
Редкая свежая кровь спускалась на перрон. Это место словно отвергало чужеземцев, не пуская в свои покои. Но почти никого и не тянуло в этот полный уныния ветреный край.
Главной загадкой оставалось выросшее словно из небытия здание, построенное так давно, что к его возведению могли приложить руки древние боги. Если бы было возможно разрезать его ножом, как кремовый торт, внутри стен несомненно обнаружились бы кости: ребра, плечевые суставы и фаланги пальцев. Весь стройный фасад, густо окутанный плющом, точно утопленница саваном, был плотью, покрывающей скелет фундамента.
Академия была до боли красива: благородный оттенок дуба на стенах, эркерные окна и широкие балконы на высоких этажах, где студенты часто устраивали литературные вечера или собрания кружков, шпили высоких башен, поднимающихся над третьим уровнем, небесной голубизны озеро с аметистовой глубиной и даже величественные створки дверей дышали богатой стариной и элитарными знаниями. Она излучала яркий манящий свет, словно лампада. И на этот свет слетались мотыльками души, жаждущие кто таинственных знаний, кто известности, с которой выходят из этих стен, а кто просто престижа – ведь академия была сурова и пускала под свой кров только те умы, которые могуществом своего слова заставили её содрогнуться.
Под высокими шпилями жили не студенты различных факультетов, а стая, скрепленная если не родством, то кровью. Не стоит думать, что все члены этой стаи были миролюбивы: бывали и изгои, и мародеры, и просто бунтари, желающие подорвать традиции, случались пару раз и несчастные случаи, которые быстро забывались, так как полиция почти никогда не вмешивалась в дела академии – ей попросту было неудобно проделывать столь долгий путь ради сломанных рук или ног, пущенных лживых сплетен и одного убийства, о котором она, однако, даже и не догадывалась. Но то дела веков минувших, а та история, что начинается сейчас, куда ближе к нам и нравам нашего века.
Именно в эту крайне разношерстную компанию предстояло влиться Виктору Хьюзу, чей паровоз должен прибыть на станцию ровно в восемь – к часу, когда сонные студенты открывают глаза под немилосердные звуки будильников.
Наконец старый смотритель, развлекающийся беседой с лохматой черной вороной, сидящей рядом с ним на лавочке, разглядел за верхушками елей клубы дыма.
Старик встал, зевая и почесывая ноющую спину. Холода в этих краях и впрямь не щадили никого, но и люди здесь были выносливые, сделанные явно не из сахара.
Ворона, заметив в стыке между окном и стеной аппетитный кусочек замазки, принялась увлеченно выковыривать его тонким клювом, совершенно поглощенная этим занятием. Старик любовно погладил птицу по голове, а потом подошел к краю перрона, приложив ладонь ко лбу козырьком. Он был одет в распахнутую на груди ветровку и вязаный шерстяной свитер цвета мокрой овцы. На его голове сидел неизменный черный берет, залихватски сдвинутый на затылок. Дать бы старику в руки сигару – и он бы походил на сурового морского волка, которому бури океана милее, чем голос любимой жены.
Но сейчас смотритель ждал не свой корабль, а празднично-красный паровоз, наконец появившийся из-за поворота. Его хвост еще извивался, как ползущая змея, когда голова уже подъезжала к станции, постепенно сбавляя ход.
Водитель паровоза, высунувшись из окна, махал ему рукой. Смотритель заулыбался и пошел вдоль состава по краю платформы, стараясь не отставать от кабины водителя.
– Как дела, Уилки? Сто лет не видел тебя! – паровоз остановился, и водитель в фиолетовой униформе высунулся из окна по пояс.
– Да как у меня могут быть дела, Бенни? Сижу тут один, как пень трухлявый. Ворону вот себе завел. А ты как сам? Как Аби и дети?
– Младший вот недавно в школу пошел. Тот еще шалун. А Аби отлично: мы с ней столько времени проводили последний раз в медовый месяц.
– Ну еще бы! Когда тебя последний раз сюда на рейс-то ставили? Кажись, в нашу глушь уже давно никого не возили. Все выходили на Блэквуде – и дело с концом.
– В последний раз я сюда приезжал три месяца назад – студентов отвезти на каникулы в большой мир. Вот время-то было: до Блэквуда довез всех старичков-садоводов и скучающих родичей – и домой, отдыхать. А тут из-за одного-двух пассажиров приходится сюда весь поезд гонять. Да еще пути у вас тут такие извилистые, что на поворотах аж голова кружится.
Водитель снял фуражку, вытерев воображаемый пот со лба.
– А что, сейчас сколько у тебя там?
– Да один должен быть. Из-за него лишние полтора часа приходится за рулем сидеть, а надбавки не дают.
– Это верно, надбавка бы нам не помешала.
– А у меня старший скоро женится, нужно свадьбу играть…
– Вот так: говорят, все для людей, а на деле…
– И не говори… А ты приходи на свадьбу-то, дружище. Хоть с людьми нормальными поговоришь, а то все с вороной…
За оживленной беседой друзья и не заметили, как виновник их встречи спрыгнул на перрон, плотно запахнув пальто. Холод почти сразу залез под свитер, щекоча иголками кожу, но Виктор усилием воли заставил себя потянуться, чтобы в затекших от сидения конечностях возобновился нормальный кровоток.
Смотритель наконец заметил юношу в светлом пальто, неловко переминающегося с ноги на ногу.
– Ну моль, честное слово, – шепнул он Бенни, улыбнувшись. Уилки знал толк в насекомых и бабочках: глаз заядлого коллекционера сразу признал в приезжем студенте бледную моль.
– Ну ладно, Бенни, пойду я. А то замерзнет он тут, а мне потом администрация предъявит.
– Давай, Уилки. На свадьбе тебя ждем!
– Обязательно!
Смотритель помахал последний раз другу, и паровоз тронулся с места, медленно удаляясь от станции.
– Сынок, тебе в академию? – смотритель закурил сигару, выпуская в холодный воздух такие же впечатляющие клубы дыма, какие неслись вслед за паровозом.