Катерина Готье – Анамнез (страница 1)
Катерина Готье
Анамнез
«Анамнез»
Ана́мнез (от греч. ἀνάμνησις – «воспоминание») – совокупность сведений, получаемых при медицинском
обследовании путём расспроса самого обследуемого и знающих его лиц. От стиля беседы врача и больного зависит та психологическая совместимость, которая во многом определяет конечную цель – облегчение состояния пациента.
Порой наш мозг играет с нами злую шутку. Восстаёт против человека – своего хозяина, решая действовать так, как посчитает нужным, – не считаясь с чувственными, совершенно точно инфантильными порывами слабой души. Ведь она, подверженная страстям, никогда бы не выжила без холодного рационального контроля – единоличного правителя, разумного монарха, способного уберечь ее от боли и страданий.
И тогда мозг превращается в один кипящий котёл. Он смешивает, подменяет наши воспоминания – на смену
Но что, если человек не жертва, а злодей? Ведь тогда мозг неосознанно защищает чудовище, превращая невинных овечек из воспоминаний в серых волков, искалечивших его судьбу. Вдруг все, что вы помните из своего прошлого – ложь?
Попробуйте окунуться в собственное детство – что вы помните? Соседского мальчишку, который побил вас игрушечной лопаткой, выгнав из общей, такой привлекательной песочницы? Он же фактически изгнал вас из общества! Ведь песочница на детской площадке – миниатюра мира взрослых, общества серьезных и разумных. Или, может быть, вас до сих пор тяготит обида на мать, которая оставила вас дома в тот вечер, когда вся семья уехала в кино? Какая чудовищная несправедливость – трагедия для детского разума! Наверное, вас не любят… Или бросили, заперев в четырех стенах с темнотой, обступающей со всех сторон.
А вдруг все было не так? Если события, предшествующие жестокости по отношению к вам, оправдывают её? Вы – и только вы – отняли у несчастного мальчика в песочнице игрушечный паровозик и разбили его о камень, за что и были изгнаны из песочницы коллективным решением.
И, съев припрятанную на праздник банку сгущенки, свалили вину на младшую сестру. Так что, когда обман раскрылся, вы были наказаны. За преступлением всегда следует наказание, но каждый человек эгоцентричен, он является центром своей маленькой Вселенной. Какой человек захочет добровольно чувствовать себя виновным? Тогда в архивы памяти вмешивается всемогущая сила…
И, как и каждая великая трагедия, она приводит к великой истории. А я, как и любой писатель, чертовски люблю интересные истории.
Маленький мальчик, опустив взгляд на свои пальцы, сидел на стуле в коридоре серого здания, заполненного людьми в форме. Он внимательно рассматривал свои руки и нервно вздрагивал, стоило кому-то пройти рядом с ним. Воздух колыхался и шевелил волосы, закрывающие его глаза. Когда мальчик все-таки осмеливался поднять взгляд, он внимательно смотрел на спортивные фигуры, затянутые в костюмы и блистающие серебряными значками. О, его поражали эти серебряные значки, которые тут и там мелькали на мрачном фоне серых стен, скрываясь в одной двери и выходя из другой.
Мальчика всегда завораживал блеск: блеск солнечных лучей, отраженных от стекла, блеск броши на шее тетушки и блеск стали. Он старался всегда носить с собой какую-нибудь вещь, которая могла бы поймать на себе луч солнца и засиять так ярко, что если он будет смотреть на неё долго, неотрывно, а потом закроет глаза, перед взором появится новый мир: мир, в котором в воздухе плавают бестелесные создания – ореолы света, похожие на рыб в пруду. Ему нравилось думать, что таким же ореолом света является и она – его мама. Не та мама, которую он всегда так звал, а другая, жившая в его воспоминаниях.
Мальчик видел маму один единственный раз, когда её руки положили его в колыбель и исчезли из поля зрения. Младенец в бессилии смотрел в пустоту, но слабые глаза различали лишь сгусток блестящего света, которому и принадлежали тёплые руки. Этот сгусток он назвал «мамой», такой она была в его представлении.
То, что в детской памяти осталось белым ореолом, было лишь тусклым свечением из окна, играющим на белых волосах его матери. Но мальчику эта правда была не нужна. Мальчику был нужен блеск и мама. Поэтому все и случилось.
Если бы не маленькая хрустальная капля, отвалившаяся от люстры и надежно спрятанная в глубоком кармане, мальчик чувствовал бы себя одиноким в этом странном сером здании, люди в котором то появлялись толпой, требуя внимания, то оставляли его совсем одного, переговариваясь между собой на непонятном ему языке.
Но сейчас он был не один: хрустальная капля, которая долгое время ловила лишь отражение его больших фиалковых глаз, наконец ухватилась за тонкий луч света из окна и отбросила кривой блик на стену. Мальчик улыбнулся сгустку света, все ещё не поднимая головы высоко. Его алкающий взор устремился на хрусталь, лежащий на ладони. Он смотрел на него так долго, что глаза начали слезиться, а по стенам, словно проплешины, заплясали белые пятна. Мальчик рассмеялся: сгустки света извивались, отращивали руки и даже пытались коснуться его – они превращались в маму.
– Ты не голоден?
Прямо перед взором мальчика сперва появились ноги в идеально выглаженных брюках, а потом голова мужчины, присевшего перед ним на корточки. Мальчик испугался, зажмурил глаза и сжал хрусталик в руке до боли: острые грани впились в нежную кожу детской ладони. Этот странный человек, пришедший оттуда, где нет ничего, что могло бы отражать свет, напугал его.
Закрыв глаза еще крепче, мальчик замотал головой и стиснул зубы. Он не мог открыть глаза, не мог смотреть на человека, чей взор так страстно впивается в мозг, что кажется, будто он роется в его воспоминаниях. Что он надеется там найти? Неужели мужчина хочет украсть маму?
Но он уже сделал это: блики перед глазами исчезли и перестали мелькать даже в темноте закрытых век. Она исчезла, он забрал её – этот человек в форме.
– Если не хочешь говорить, можешь помолчать, но я не причиню тебе вреда, малыш. Я офицер Стоун, но можешь звать меня просто Роб. Так меня зовут все друзья.
Мальчик видел перед собой лишь темноту и красные всполохи – это свет падал на его глаза, подсвечивая капилляры.
– Роберт, оставь его, он ни с кем не разговаривает, – голос с высокими нотками и противным дребезжанием – эта женщина подходила к нему некоторое время назад, хватала за руки и пыталась отвести куда-то, где было душно и желто от электрических ламп.
– Фло, он не ел почти сутки, и если мы не заставим его поесть в ближайшие полчаса, то можно ожидать голодного обморока. Я бы на его месте уже давно хлопнулся без сознания: пережить такое на голодный желудок – дело страшное.
Роберт покровительственно похлопал мальчика по голове и встал, шурша чем-то в карманах.
– Вот, держи, можешь съесть потом. Не волнуйся, я не буду смотреть на тебя.
Что-то шуршащее опустилось на сиденье рядом с его рукой, и Роберт ушёл, насвистывая под нос какую-то мелодию.
– Странный мальчишка, – сказал он женщине в форме. – У него явно что-то с головой не в порядке.
– Роб, этот ребёнок 20 часов назад оказался круглым сиротой. На его руках умерла бабушка, а ты что-то говоришь о психическом здоровье? Если ты хочешь знать мое мнение – надо будет благодарить Бога, если после такого потрясения он вообще останется дееспособным. Ты же помнишь, в каком состоянии было тело…
– Нет, тут дело не только в этом. Он вообще что-нибудь сказал за все это время? Сколько ему – лет десять уже? Думаю, говорить он умеет, но не хочет.
– Он разговаривает только с детективом Уилсоном, и то с неохотой. Может быть, дело в том, что именно Фредерик первым говорил с ним, когда мы приехали на вызов. Он мальчик явно особенный. Я читала, что такие дети почти никак не взаимодействуют с людьми, но если выбирают взрослого, который по какой-то причине кажется им нужным, то выходят на контакт только с ним.
– Ты думаешь, у него такие серьезные проблемы? Может быть, он даун?
– Роб, я же не врач, откуда мне знать? Я просто читала статью на одном форуме.
– Но выглядит он и правда странно. Я имею ввиду, не считая его поведения. По документам ему десять лет, а мальчишка едва тянет на восемь. У нас нет доступа к его медицинской карте?
– Запросили, когда везли сюда. Никаких психиатрических диагнозов нет, у психиатров и психологов не наблюдается. Заметок от педиатра тоже нет. Карта вообще чистая, словно его никогда к врачам не водили.
– Ну он же из богатых, может, у них свой врач был. А карту завели, когда регистрировали младенца. Стандартная процедура.
– Ой, я уже вообще ничего не понимаю. У нас столько висяков накопилось, а тут этот ребенок… Шеф сегодня весь день по всему отделению гоняет, поесть не успеваю.
– Да, шумихи эта история наделает, и мальчишка тоже огребет по полной. Ты же знаешь, как пресса любит наживаться на жертвах и выживших. И все-таки нужно его покормить – может, он есть только что-то особенное? Черт, ну почему бы ему просто не открыть рот и не сказать нам об этом? Куда делся Уилсон? Мы без него тут просто время теряем.