Катерина Готье – Анамнез (страница 18)

Эти слова, сказанные веселым, почти саркастичным голосом, были полны боли. Конечно, он не мог не бояться, что огромная, властная система, сломавшая стольких личностей, когда-нибудь задавит и его. Но это было просто невозможно. Ничто и никто, сколь бы страшен и авторитетен он не был, не сможет сломить его волю. Флоризель весь состоял из протеста – один лишь только яркий цвет его волос противостоял серости и обыденности. Рождаясь, он уже протестовал. И теперь, живя, он продолжал отрицать все рамки и правила. Подобно сорняку он сможет прорасти где угодно, даже если его корни будут вырваны из земли, а листья втоптаны в грязь.

Флоризель был слишком велик для этого мира, и скорее мир падет к его ногам, чем он преклонит колени.

Сама Смерть изменит правилам и склонится перед таким сильным Духом.

– Нет, ты слишком силен. Ты скорее залезешь в петлю, чем позволишь кому-то управлять собой.

Сказав это, Виктор пожалел о своих словах. Что-то в белом лице Флоризеля дрогнуло, сжалось, изменилось, как отражение в темном зеркале. Он кинул полный отчаяния взгляд на перчатки, будто внезапно увидел на своих руках ржавые кандалы. Губы его чуть заметно дрогнули.

– Воля и неволя: о них могут размышлять лишь птицы, сидящие в клетке. Кто мы такие, чтобы неволить друг друга. Веселье – вот единственный способ противостоять этой ужасающей бездне, – Флоризель уже пришел в себя – призраки, окружившие его, растаяли в воздухе.

– И все же со своей харизмой ты мог бы многого добиться на актерском поприще. Более того, твоему языку и острословию могут позавидовать многие писатели. Так почему юриспруденция? Почему рамки, Флоризель?

Кофе был давно допит, остатки бульона остыли, но дождь все не прекращался. Он, словно обреченный на казнь невиновный, стучал в окна, бился о каменные стены в припадке исступления и никак не мог испытать долгожданное забвение.

Флоризель снова помрачнел. Его лицо было подобно полотну, на которое художник наносил резкие, четкие линии, стирал, а затем рисовал снова. В каждую секунду выражение его глаз, губ и бровей менялось – он был нарисован умелым художником, который не смог запечатлеть ту неземную улыбку Джоконды и продолжал неустанно переписывать её снова и снова…

– Лори, зови меня Лори, – он задумчиво постучал пальцами по столу и лишь потом ответил: – К сожалению, с рождения на мне висят некие обязательства, от которых я не могу отказаться. Это крест, с которым я должен взойти на Голгофу…

Лицо Лори не выражало ничего и разом выражало все эмоции, доступные человеку. Виктор мог бы сказать, как изменился взгляд, положение бровей и изгиб губ, но не мог даже предположить, что за эмоция оставила такой отпечаток на тонких чертах. Такое случалось и раньше: он вдруг ощущал, что, при сохранении острого зрения и ясности рассудка, просто перестает видеть в лицах людей какой-либо смысл. В такие моменты Виктор сравнивал себя со слепцом, недавно потерявшим зрение, который по привычке продолжает смотреть в небо.

И все же он понимал, что нужно что-нибудь сказать, чтобы заполнить неприятную паузу.

Однако ему не пришлось – Лори встал, хлопнув руками по столу.

– Ладно, мы не философы. Наш удел – жить и наслаждаться каждым мгновением. О смысле жизни пусть подумают за нас другие. Пойдем-ка со мной, я все же обещал тебе экскурсию.

Виктор, как завороженный, последовал приказу этой руки в белой перчатке, не помня себя и той силы, что подняла его на ноги.

Кажется, Лори совершенно не волновало расписание академии. Он либо был освобожден на сегодня, чтобы сопровождать Виктора в первый день, либо просто наплевал на собственные пары и самозабвенно бродил по коридорам, предаваясь любимым занятиям: беседе и веселью. Его лаковые туфли ступали по мягким персидским коврам коридоров, стучали по холодным полам пустующих аудиторий, в которых заметки, оставленные на досках чьей-то призрачной рукой, создавали эффект присутствия чего-то мистического. Его руки касались старинных, пахнущих ржавчиной доспехов, пыльных гобеленов, поправляли висящие криво картины, ласково обводили окружность зеркал и гладили покрытые лаком перила. Он словно пытался ощутить все, впитать фактуру, цвет, насладиться красотой, используя все органы чувств. Чуткий нос Лори улавливал тонкие ароматы: он провел Виктора в библиотеку, огромные окна которой выходили во внутренний сад, умытый дождем, и рассказал, как пахнут книги, сотни лет обитающие во власти влажности и древесных ароматов.

Вместе они даже пробрались на кухню, прячась за длинными столами. Они сидели на корточках, прижавшись друг к другу, пока повар – смешной коротышка в белом колпаке, который был едва ли не больше его самого – не ушел. Тогда они достали с полок глиняные горшочки, накрытые крышками, и запустили руки и носы в ароматные специи, рассыпчатые крупы и засушенные корочки апельсина. Лори объяснил ему, что на основе засушенных фруктов можно сделать великолепный чай.

– Лучше, чем тебе приготовил бы сам китайский Мандарин! – воскликнул он, наливая Виктору в чашку янтарное золото. И на вкус это и правда было золото: солнечные лучи далекой Италии, откуда привезли мандарины, сочная, омытая дождем зелень, яркая кислота спелых яблок и медовый аромат – все это смешивалось в чайнике деревянной ложкой с длинной ручкой. Так алхимики, должно быть, создавали своё легендарное золото.

Забывшись, Виктор опьянел от красоты и легкости. Как маленький ребенок, он восторженно озирался по сторонам, ощупывал все руками, стремясь познать новый для себя мир. Заразительная веселость Лори обнимала его, как материнские руки, и все казалось Виктору чудесным калейдоскопом сна. И этот сон не думал заканчиваться.

Карта, которую Виктор тщательно строил в своей голове, больше не была идеально начерченным архитектурным планом: с каждым новым коридором и новой комнатой она пополнялась запахами, заметками Лори о своих годах здесь, о неудачах, успехах и страхе, испытываемом в аудиториях. Она теперь напоминала огромный тканый ковер – каждая из составляющих его цветных нитей имела смысл, как и все улыбки, трещины на окнах, глубокие старинные кресла в библиотеках, витражи и Главная лестница.

Главную лестницу Виктор полюбил больше всего. Именно на ней, счастливые и уставшие, они сидели, прижавшись к перилам. Виктор просунул голову между деревянными балками и смотрел вниз – на студентов и профессоров, спешащих по важным делам. Но здесь, на первой ступени главной лестницы, берущей свое начало – или имеющей конец – на третьем этаже, он был выше всех земных тревог. Ему была чужда суетность: он познал красоту и сейчас, наполненный ею, чувствовал каждой клеточкой своего тела легкость.

Третий этаж был пуст, лишь толстый слой пыли хранил отпечатки двух пар ног – его и Лори. Они поднялись сюда час назад, после того как побывали в каждом закутке академии, и долго мерили шагами длинный коридор, пустоту которого заполняло одно лишь грязное окно, увитое паутиной так же густо, как платье невесты – кружевом. Оно слепо смотрело куда-то вдаль, но за толстым слоем пыли не было видно ничего, кроме едва заметных очертаний гор. Из-за этого складывалось ощущение, что они очутились в пространстве, которое находится в безвременье: все, что их окружало – одни лишь странные шорохи и вздохи, пыль и шелест сотен паучьих лапок, плетущих сеть в своем паучьем королевстве на вершине мира.

В середине коридора располагались белые двери, с которых комьями обгоревшей плоти слезала штукатурка. Они казались такими старыми, что могли бы стоять здесь еще до того, как построили саму Академию. Они были заперты, так что шепот, который слышался Виктору по ту сторону, мог издавать лишь ветер, но ему все равно казалось, что он слышит исповедь неприкаянной души.

Не удержавшись, Виктор спросил своего провожатого об этих дверях, но в ответ получил лишь загадочную улыбку, предвещающую появление некой тайны.

Сев на лестнице, они замолчали: Виктор не хотел прерывать тишину и молча прислонился головой к прохладному дереву, оставляя секрет запертых дверей на будущее. В самом деле, нельзя же за один день познать весь мир. Даже великие философы не смогли познать его за целые века, что говорить о них – обычных студентах, мир для которых начинается и заканчивается академическими стенами. Ведь что может существовать за их пределами? Неужели все это могло когда-то закончиться? Вечно юные и вечно счастливые студенты – такими они считали себя, но выпуск, словно голодный тигр, тихо подкрадывался к ним сзади и окрашивал их сны в тревожные тона. Они были испуганны, как младенцы, только вышедшие из материнской утробы, и им хотелось так же пронзительно кричать от ужаса. Ведь кровь на резиновых перчатках акушеров вовсе не была обещанным им миром добра и всепрощения. Это был суровый мир, главенство над которым делили Жизнь и Смерть.

– Разве тебе не нужно на занятия? – прервал тишину Виктор, вытягивая уставшие от ходьбы ноги.

Лори махнул рукой – его больше интересовал витраж, украшающий маленькое круглое окно под самым потолком. Архангел с золотистыми волосами, изображенный на нем, распростер над ними руки. Он был весь осыпан белыми цветами, словно языческий идол во время ритуала, а за его спиной простиралось бесконечное светлое пространство небес.