Катерина Готье – Анамнез (страница 17)
– А вот и не угадал, – протянул Флоризель, сощурив хитрые глаза.
– Он работает здесь, потому что проспорил кое-кому, – его тонкие рыжие брови изогнулись насмешливой дугой – он снова надел маску
Флоризель развел руками и рассмеялся. Как искренен и добр был его смех, и как жестока и несправедлива была его причина.
– Кое-кому?
– Ну, может быть, мне, – весело бросил Лори, явно довольный собой. – Не все, что ты видишь на поверхности, может дать полную картину. Ты мог оказаться прав: Луи мог работать здесь лишь для того, чтобы каждое утро встречаться со своей возлюбленной, с которой ему не суждено быть вместе, или отрабатывать своё обучение в академии… Да, это было бы возможно. И ты был бы прав, если бы все то, что ты понял, окинув Луи единым взглядом, было истинно. Но ты забываешь, что каждый человек носит в себе океан. А ты – лишь одинокий моряк, который вздумал измерить его глубину удочкой. И ты заранее обречен на поражение.
Впоследствии именно слова Флоризеля повлияли Виктора в большей степени. Пройдут года, он повстречает многих людей – людей, которых встретит в булочной, с кем столкнется в очереди за красками, к кому обратится за помощью, – и всех их, многоликих и живых, он больше не будет пытаться постичь, превратить в математическую формулу.
Эти слова разобьют непроницаемую стену логики, которая защищала его все эти годы. Но не сейчас, а значительно позже. Тогда, когда он научится слышать себя. В тот день, когда он действительно начнет жить, эти слова станут для него сладчайшей музыкой.
– Из-за какого-то глупого спора он сейчас вынужден совмещать учебу с написанием диссертации? Разве может человек в здравом уме пожертвовать своим здоровьем, чтобы что-то кому-то доказать? Уму непостижимо! Ему бы писать свою работу, давать отдых мозгу, а он тратит свои силы на какую-то ерунду. Разве есть что-то важнее собственной цели?
– Репутация, друг мой. Ничто так не важно в этих стенах, как репутация. Здесь мы все – завтрашние гении, известнейшие люди своей эпохи, но даже среди общества величайших есть иерархия. И даже гении подчиняются одному правилу: сильный пожирает слабого. Вот в чем сокрыта человеческая суть, Виктор. Страх. Страх и репутация – самые надежные рычаги давления, – Флоризель с сожалением посмотрел в сторону Луи, и лишь на одно краткое мгновение его хищные глаза наполнились болью. – Тебе многое еще предстоит узнать о людях. Но важнее всего то, что они непостижимы. Как бы нам не хотелось обратного. Поверь, я тоже когда-то думал, что знаю своих родных, друзей, преподавателей, но представляешь, что я выяснил? Я не знаю даже самого себя. В этом и есть главная проблема человечества: не зная себя, мы стремимся вогнать в рамки других.
Виктор вдруг почувствовал себя неуютно в собственной одежде. Мягкая до сей поры шерсть впилась в кожу, словно розовые шипы, и терзала её, принося немыслимые страдания. Это было началом разрушения его кокона, но тогда Виктор даже не подозревал об этом. Когда все начнется, ужасающий рок уже будет не остановить. Все самое великое начинается с малого, и это малое – цветы, растущие на пепелище катастрофы.
Обычно людская философская болтовня утомляла Виктора и вгоняла в скуку, но в этот раз что-то внутри него замерло и прислушалось. Впервые ему захотелось размышлять над значением возвышенных слов и странных метафор. Насколько Лори отталкивал его, настораживал, настолько же действовал умиротворяюще, как валерьянка, дурманящая разум кота.
– Никогда я еще не слышал подобных слов от своего ровесника, – покачал головой Виктор. – Дай угадаю, ты учишься на философском факультете?
Болтать с незнакомцами с такой откровенностью не было привычкой Виктора, но с некоторыми людьми нас сводит один лишь взгляд. Один взгляд, который навеки связывает тебя с этим человеком, и ты понимаешь, что не прошло и минуты, а он уже огромная часть тебя. Он должен был появиться, должен был сдвинуть историю с мертвой точки, должен был принести боль, сломать, вдребезги разбить старые убеждения и, наконец, влить в искалеченное тело новые знания. Такие люди заново создают нас, словно неземные творцы, дарующие знания через разрушения. Они принадлежат к особой касте – творцы, кукловоды, люди, о которых мы вспоминаем с содроганием, но воспоминания о них же бережем пуще всего. И он точно принадлежал к ним: Виктор чувствовал, как этот нарядный Шут, сидящий перед ним в белых шелковых перчатках, уже неотступно следует за ним, как тень, стремясь не причинить зло или добро, а стать катализатором – сорвать тонкую молодую кожу с едва зажившей раны, чтобы снова пустить кровь и заставить действовать.
В литературе и устном творчестве имя им – трикстеры, но разве может обычный человек быть воплощением легендарного архетипа?
– Я юрист, хожу под знаменами миссис Кобальд уже пятый год, – его глаза блеснули, огляделись, выискивая опасность, и остановились на лице Виктора. Именно такой, наверное, и должен быть взгляд у талантливого юриста: жесткий, холодный, расчетливый и вместе с тем манящий, чарующий и способный внушить все что угодно.
Виктор рассмеялся, спрятав улыбку в сгибе локтя. Дождь слезами стекал по стеклу, капля наползала на каплю и превращалась в быструю струю, которая оставляла за собой призрачный след. В кафетерии было тепло – может быть, так казалось из-за света теплых настенных ламп, – но от окон тянуло сыростью и мокрым камнем.
– Я бы сказал, что ты актер или философ, но никак не юрист. Я представлял вас более…серьезными? – его снова посетила улыбка, которую он не смог спрятать. – Одетыми в строгие черные костюмы и с вечно недовольными лицами?
Такими были юристы, которых он видел дома – друзья отца, немолодые гладковыбритые мужчины и женщины с туго стянутыми в хвост волосами и тяжелыми как все семь смертных грехов папками, которые они любили со всех силы кидать на стол. Они были воплощением всех стереотипов, навеянных кино и литературой. Этакие серые кардиналы в пальто от Ив Сен-Лорана.
Флоризель откинулся на спинку стула и расхохотался от души. Его звонкий, тонкий смех привлек внимание нескольких студенток, вошедших в кафетерий, но в их глазах не было и намека на удивление или презрение – они благоговейно взглянули на него и тут же опустили головы, зашептав что-то друг другу. Казалось, они были очарованы. И Виктор не винил их за это – устоять перед магнетическим обаянием Флоризеля было почти невозможно.
– Так и есть! Ты сейчас описал половину моей группы. Почему половину? Вторая тоже носит эти ужасные черные костюмы, просто их лица выражают скорее не недовольство, а обычное занудство. Знаешь, мне порою так скучно с ними, – он совсем по-детски уперся локтями в стол и сложил голову на руки. В своем необычном наряде он походил на бледного мима, который отбился от своего цирка и случайно забрел в академию.
– Но я ничего не могу поделать, да и не собираюсь. Не зря говорят, что алмаз сияет намного ярче среди обычных камней. Они все любят меня до дрожи, так что иногда развлечением мне служит потеха над их почти рабским обожанием. Юриспруденция и законы – вещь слишком четко очерченная, с явными понятиями добра и зла, морального и аморального. И они все такие же: либо черные, либо белые. И хоть бы один был красный…
– Должно быть, они и правда тебя обожают. Ты для них как символ свободы в несвободном обществе.
– О, я не совсем правильно выразился. Они скорее ненавидят меня, но так сильно, что не могут перестать ловить каждое мое слово и исполнять каждый приказ. Им хочется стать мной, но они так увязли в собственных границах дозволенного, втиснулись в такие тугие стереотипы, что, кажется, никогда уже не смогут нормально вздохнуть. Дай им только шанс, они вновь затянутся в корсеты и вернут монархию. Оттого у них и лица землисто-серые.
– Оттого, что они не могут вздохнуть? – Флоризель нравился Виктору все больше и больше.
Слишком много очарования было в нем, слишком много соблазнительного было в тех словах, которые он позволял себе говорить.
Флоризель мягко улыбнулся, поджав губы, и кивнул головой. Снова все у него вышло театрально, но теперь его движения не казались высокомерными: он проникся к собеседнику симпатией и больше не испытывал нужды в коконе из острых углов. Он тоже пытался понять Виктора: бесцветного, как мотылек в коллекции прекрасных радужных бабочек, но в то же время загадочного и тихого, как сфинкс. И Лори хотелось постичь его философию.
– Или их душат слишком тугие воротники.
– Или их душит ненависть к себе…
– Или сама Фемида по ночам сосет из них всю жизненную энергию. Склоняюсь к этому варианту, – многозначительно сказал Флоризель, оттянув воротник рубашки и оголяя шею. – Может быть, она и до меня скоро доберется… Вся эта система, которой я пока могу сопротивляться и которая уже задушила их.