Катерина Готье – Анамнез (страница 16)

За окном бушевала буря, ровные, перпендикулярные земле деревья склонялись под невообразимыми углами, но здесь, под надежной защитой каменных стен и любимой одежды, Виктор был недосягаем для тревог и волнений. Сейчас все ему было подвластно.

Открыть глаза его заставил громкий, сбивающийся с ритма стук. Он походил на цоканье лошадиных копыт, как если бы маленькие лошади танцевали польку на его ушных перепонках. Виктору хотелось закрыть уши руками, чтобы никогда больше не слышать ужасающий ритм, не поддающийся никакой упорядоченности и попирающий все законы красоты. Виктор не понимал, почему его так мучает этот звук, и все же не мог избавиться от ощущения, что его голова лопнет, если стук тотчас же не прекратится. И тут ритм внезапно оборвался, затихнув прямо у его стола.

Конечно, источником этого кощунства был человек. Виктору хватило одного взгляда на незнакомца, чтобы найти в своей памяти нечто, что могло бы описать его.

– Генри Уоллис, «Смерть Чаттертона», – вместо «привета» сказал Виктор.

– Тебя и правда так зовут?! – незнакомый юноша наигранно охнул, попирая все правила этикета, и приложил руку, почему-то затянутую в белую атласную перчатку, ко рту. – В таком случае, приятно познакомиться. Меня зовут Флоризель. Можешь звать меня просто Лори. Я не любитель длинных имен – подобных твоему, – хотя мое настоящее имя, если его произнести вслух, отнимет немало времени.

Со своими театральными манерами, будто специально подсвеченными вычурным блеском белых перчаток, Флоризель походил на шута. Бледное лицо – совершенно гладкое и будто отражающее свет из окон – менялось сотню раз за секунду, но глаза, темно-зеленые, почти сливающиеся с маленькой окружностью зрачка, были совершенно неподвижны. Когда губы его улыбались, глаза оставались предельно серьезными. Он был как птица, запертая в клетке. Только этой клеткой был он сам, и лишь в больших, неестественно-зеленых глазах скрывалось то существо, которым Флоризель был на самом деле.

Но Виктор не вдавался в такие поэтические подробности – он просто не мог этого сделать. Шут виделся ему просто образом, составленным из черт многих людей, которых он уже знал и видел. Ему не составляло труда разобрать его на обычный набор характеристик: вот, например, театральные манеры – подобным поведением славились Чарли Чаплин и небезызвестный Оскар Уайльд, оба любители носить маски. От последнего, к слову, Шут позаимствовал острословие.

Или, скажем, этот надменный, холодный взгляд зеленых глаз на смеющемся лице – то был лорд Байрон: все его тщеславие, шутовство и любовь к фарсу, смешанные с самоуверенной гордыней.

– Нет, «Смерть Чаттертона» – это картина Уоллиса, а меня зовут Виктор Хьюз, – отчетливо разъяснил он, вглядываясь в фигуру. Маска Шута снова скривилась, а руки его, словно под воздействием кукловода, взметнулись вверх.

– Неужели? А я уж подумал, что это и впрямь твое имя, – Флоризель поджал губы, словно правда сожалел об этом. – Тогда, Виктор Хьюз, будем знакомы. Мисс Кобальд любезно попросила меня приглядеть за тобой сегодня и провести небольшую экскурсию по академии. Не скажу, что у нас тут большой выбор экскурсоводов, но она и правда возложила эту ношу на лучшего из лучших.

Грациозно упав на стул напротив, Флоризель сложил ногу на ногу, блеснув лакированными носками туфель.

– И ты не спросишь, почему вместо «привет» я сказал название картины?

Виктор понял, что ему действительно интересен ответ. Сейчас он испытывал мучительную жажду изучить Шута, понять мотивы его действий. Флоризель отличался разом от всех людей, виденных им ранее. Было в нем что-то искусственное и фальшивое, но по опыту Виктор знал, что под такой оболочкой имеет обыкновение скрываться действительно неординарная личность.

– Не имею привычки спрашивать людей об их странностях. Сами скажут и сами все объяснят. Особенно, когда тебе это вообще неинтересно, – скучающий взгляд зеленых глаз вдруг вспыхнул озорной искрой. – И все же, почему?

Он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок, и его фигура приобрела поистине царский облик. Виктор заметил, что белые перчатки отнюдь не похожи на короткие перчатки коллекционеров, листающих древние книги, или официантов, разливающих вина в дорогом ресторане – они были длинные, совсем как у невест или знатных дам на балах.

– Уоллес изобразил на картине юного поэта, покончившего жизнь самоубийством. Гений, окруженный нищетой и людьми, не понимающими его дара, – Шут склонил голову набок и внимательно его слушал. – У него бледное, словно высеченное из мрамора, лицо, изящные руки, фигура ангела и огненно-рыжие волосы, пылающие на полотне, выполненном преимущественно в темных тонах, как комета в ночном небе. Он похож на вас. Ваши волосы чуть длиннее – их впору сравнить с волосами «Леди Лилит» Россетти, – но в остальном ваш образ схож с трудом господина Уоллеса.

– Ах, вот что, – понимающе улыбнулся Шут, – ты художник.

Его тонкая улыбка носила в себе черты насмешки и привыкла кривиться в презрении, о чем свидетельствовал изгиб губ, носящих печать безразличия.

– Как славно: вы смогли описать меня всего двумя картинами, тогда как всем окружающим не хватит и десяти тысячи слов, чтобы объяснить, кем я являюсь.

Флоризель улыбнулся: если бы не угроза, бледным намеком скрывающаяся в улыбке, и не хитрость зеленых глаз, его лицо красотой могло бы сравниться только с ангелами Боттичелли. Но именно жестокость и филигранная точность тонких черт ставили юношу выше всех ангелов и мифических существ, когда-либо изображаемых смертными художниками. Все в нем было неземным: от демонических зеленых глаз до шелковистых рыжих волос, которые ложились на плечи и огнем лизали бледный мрамор кожи. Выпавшая прядь прочертила красный всполох и упала, словно шрам, на зеленый глаз Флоризеля.

Этот взгляд, пересеченный алой прядью, оставил на сердце Виктора клеймо, которое будет напоминать о себе еще долгие годы. И если истинная красота всегда жестока, то перед ним сейчас сидело её воплощение. Сама серость академии окрашивалась красками в его присутствии, тянулась к нему, пульсировала, как живое сердце, желая иметь лишь каплю того яркого цвета, который излучал юноша.

– Почти всех людей можно описать парой слов и одной-двумя картинами. Иногда попадаются те, для которых хватает и простенького наброска. Все люди составляют друг друга. Я хочу сказать, все наши черты мы переняли у других, всё наше – нам не принадлежит.

В руке Виктор сжимал чашку с недопитым кофе. На столешнице остались влажные полукруги, неровно пресекающие друг друга. Вытянув другую руку, он стер их рукавом свитера и снова взглянул на собеседника. Имя «Флоризель» подходило Шуту как влитое: столько же в нем было напыщенной претенциозности и угрожающей таинственности, как и в юноше, которому оно принадлежало.

Виктор не понимал Флоризеля, но стремился понять. Было бы проще, сумей он поместить его в обычную математическую формулу, в спираль Золотого сечения или разложить на анатомические составляющие. Но юноша не поддавался анализу: он был слишком изменчив, слишком необычен, и будто все в нем действительно принадлежало ему одному.

Флоризель словно был тем человеком, от которого берут начало другие, чьи привычки и характеристики люди впитывают – как ученики, припадающие к ногам учителя, впитывают знания, льющиеся из его уст.

Его личность совершенно не поддавалась препарации. Если другие люди были монстрами Франкенштейна, Прометеями, собранными из различных частей тел, то Флоризель определенно был Виктором – их Отцом и Создателем.

– А если я скажу тебе, что не все в этом мире поддается рациональному объяснению? – Флоризель заправил за ухо выпавшую прядь, и его лицо вновь приобрело жемчужное свечение. – И не все из того, что подвластно глазам, подвластно нашему языку. Взять того же Луи, – он махнул рукой в сторону кассы, – разве можешь ты объяснить, зачем он работает здесь каждый день, совмещая работу с написанием диссертации? Знаешь ли, научная работа утомляет, как и постоянное общение с людьми, уборка за ними, исполнение всех их желаний…

Он замер, прислушиваясь, и откинулся на спинку стула чем-то чрезвычайно довольный.

– Ты не договорил, – напомнил ему Виктор. Он тоже услышал шум – кажется, студенты покидали свои аудитории.

– Что? – Флоризель лениво обернулся на звук его голоса, как будто успел забыть, с кем говорил ранее.

Виктор почувствовал себя под его взглядом маленьким, незначительным предметом интерьера. И все же он не мог – боже, снова не мог! – понять, что скрывается за лицом Флоризеля. Все попытки разгадать его настроение оборачивались провалом. Никогда человек не был для него большей загадкой.

– Ах, да – Луи… Как ты думаешь, для чего он это делает? – руки в белых перчатках прошлись по лацканам сюртука, поправили черную ленту на волосах, непроизвольно дернули за низ жилета – он был словно знатный герцог, готовящийся принимать гостей.

– Это довольно просто. Ему нужны деньги, чтобы оплатить обучение. Или ему нравится работать, общаться с людьми… – Виктор пожал плечами. Людей в своих мыслях он давно научился раскладывать на банальные составляющие, как раскладывал их на органы Леонардо да Винчи, изучая чудесную анатомию тел.