Катерина Алейн – В плену Танго (страница 6)

Рита прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вот так нянька! Как так можно? А если девочке нужна будет помощь?

– И как часто она так делать стала? – голос Риты зазвучал металлом, и Краснов с ужасом отметил, что сейчас перед ним та самая Маргарита Львовна Вышнепольская, которую он увидел тогда, когда она отказывала ему в своем участии в его обучении. – Давно она это все практикует?

– Мамочка, прошу, не увольняй только Аню! – сложила в молительном жесте девочка руки. – Она просто еще должна зарабатывать – у нее бабушка болеет!

– Нет, Варя, я плачу Ане столько, сколько ни одна няня не зарабатывает, потому буду требовать от нее качественной работы, а не вот такого поведения! А если бы тебе плохо стало бы? Ты понимаешь, как она рисковала твоей жизнью? И я должна ее простить? Точно нет! Ни за что!

– Маргарита Львовна, если надо, я могу через свою компанию найти действительно достойного специалиста, который может даже проживать с Вами, – попытался встрять в разговор Краснов, пытаясь сейчас отвести гнев Риты от Вари.

– Вы сейчас серьезно про то, чтобы проживать с нами? – взвилась Рита. – Вы хотя бы видели, что мы проживаем в однокомнатной квартире? И мне нужна не просто сиделка или просто няня, мне нужен человек, который сможет это все совмещать, который сможет делать после операции с Варей все реалибитационные упражнения, когда моя девочка вернется с операции сюда обратно! Потому что мне надо, чтобы не пошла регрессия, иначе моя куколка останется несчастной, как и была! Вы это понимаете? Егор Андреевич, Вы серьезно думаете, что сейчас то, что Вы говорите, реально?

– Маргарита Львовна, я только предложил один из вариантов – с проживанием специалиста с Вами. А если будет необходимость в том, чтобы он был приходящим – найдем. Если надо, то и обучить всему успеем так, чтобы он полностью соответствовал Вашим требованиям, чтобы Варя ни в чем не нуждалась, – он говорил, а внутри почему-то разливалось такое тепло, словно бы это действительно его дочь. Или она на самом деле его дочь? А не просто девчонка, рожденная от случайной связи его бывшей?

– Егор Андреевич, Вы и так делаете очень много для нас с Варей. Но мне нужен специалист, который будет знать, как с ней заниматься после операции не по учебнику, а по сердцу! Который будет терпеть ее «адский характер», как она говорит, который станет ей почти родным, потому что я буду пропадать на работе, чтобы отдавать ваш долг! Вы можете это купить? Нет! Вы можете купить услугу. Но вы не можете купить доброту, терпение, искреннюю заботу! Потому что это не продается! Это либо есть, либо нет!

Она кричала шепотом, ее тело дрожало от напряжения. И в каждой фразе был вызов. Ее мир, мир честности, силы духа и настоящих, некоммерческих чувств, сталкивался с его миром, как бронированный кулак. И ее мир в этой схватке казался хрупким, но несокрушимым.

Он отступил. Не физически, а внутренне. Впервые не как тактический маневр, а потому что был вынужден признать правоту ее границ. Он мог купить клинику, лекарства, лучших хирургов мира. Но он не мог купить то, что было важнее всего в этой маленькой квартире: доверие, тепло, преданность. Это было из другого измерения.

На кухне, куда она вышла, чтобы собраться с мыслями и, видимо, просто не сломаться у него на глазах, он нашел ее стоящей у раковины. Она оперлась о столешницу белыми костяшками пальцев, ее спина, всегда такая прямая и гордая, чуть согнулась под тяжестью этого последнего удара – предательства того, кому она доверяла.

– Рита… – начал он, и сам удивился этому непривычному, мягкому имени на своих губах. Оно вырвалось само. – Сейчас главное – лечение. Остальное решим. Все.

– Наша дочь, – вдруг, еле слышно, прошептала она, не глядя на него. Голос был беззвучным, но слова врезались в тишину кухни, как нож в масло.

Эти два слова. Не «моя дочь». Не «девочка». «Наша дочь». Они повисли в воздухе, тяжелые, как свинец, заряженные всей болью восьми лет одиночества, всей обидой, страхом за будущее ребенка и горькой, неоспоримой правдой. Это была не констатация факта для теста ДНК. Это была апелляция. К его совести? К его отцовству? К остаткам чего-то человеческого, что, возможно, еще тлело под слоями цинизма и расчета? В этом шепоте было больше силы и больше укора, чем во всех ее предыдущих гневных тирадах.

Он не нашелся, что ответить. Вся его изощренность, все его красноречие иссякли перед этой простотой.

– Посмотрим, – глухо, почти сипло, ответил он, отпуская ее плечи, которые он машинально взял, пытаясь… утешить? Остановить дрожь? Он сам не знал зачем. Он резко отвернулся, чтобы скрыть смесь чувств, бурлящих внутри: щемящую вину, гнев на себя и на свою мать, растерянность и зарождающееся, неудобное, колючее уважение к этой женщине.

Он нашел слабое место? Да. И это была не алчность, не тщеславие. Это была любовь. Та самая, которую нельзя купить, но ради которой она готова была продать ему свое время, свое мастерство, даже свое спокойствие, свое присутствие рядом с ним. Он выиграл этот раунд, заплатив самую высокую цену из возможных в его понимании – цену, эквивалентную спасению жизни.

Но, стоя в этой тесной, пропахшей чаем и лекарствами кухне, глядя на согнутую спину женщины, которая даже в отчаянии, даже в моменте полного краха своих надежд на помощь, не сломалась и не стала униженно просить, Егор Краснов впервые с мучительной ясностью почувствовал, что сделка может оказаться фатально не в его пользу. Он купил десять дней уроков танго. Он купил ее вынужденное присутствие. Но противник за эти деньги получил нечто большее – легальный шанс поставить его на колени. Не силой, не деньгами, не угрозами. А той самой чистотой, честностью и внутренней силой, которых в его выхолощенном, меркантильном мире давно уже не существовало. И он, великий стратег, не понимал, как защититься от этого оружия.

Глава 3

Тишина, воцарившаяся после ухода Краснова, была гулкой и физически ощутимой, как давление перед грозой. Рита заперла дверь на все замки, прислонилась к ней спиной и медленно, словно у нее подкосились ноги, сползла на холодный кафель прихожей. В воздухе висел его шлейф – древесный, горьковатый, с примесью дорогой сигары и холодного зимнего воздуха. Запах власти. Запах вторжения. Она зажмурилась, пытаясь отогнать его, но под веками тут же вспыхнули образы, яркие и безжалостные, как кинопленка.

Не зал «Вертикали». Не его сегодняшнее, отточенное годами успеха и цинизма лицо. А другое. Моложе, с менее уверенными, но такими же хищными уголками губ. Корпоратив холдинга Краснова. Огромный банкетный зал, превращенный в бальный паркет. Ослепительные люстры, блеск стекла, гул приглушенных голосов. Она – семнадцатилетняя, в ослепительном, струящемся, как молоко, платье для стандарта. Паша, ее партнер, вел ее уверенно, технично, их тела были одним целым, выписывая идеальные дуги. Но сквозь музыку, сквозь сосредоточенность она чувствовала на себе ВЗГЛЯД. Не рассеянный, не восхищенный. Концентрированный, тяжелый, неотрывный, как прицел снайпера. Она мельком поймала его – высокий мужчина у бара, в идеально сидящем темном костюме, с бокалом виски в руке. Он не улыбался. Он не аплодировал. Он изучал. Как вещь. Как лошадь на скачках перед крупной ставкой. И в ее юном, наивном, но уже тренированном до автоматизма сердце тогда вспыхнула не гордость, а холодный, животный страх, смешанный со странным, запретным, сладким любопытством. Он был опасностью. И он был магнитом.

Потом – его появление за кулисами, в полумраке, где пахло потом и пылью. Цветы, величиной с колесо, экзотические, безвкусно роскошные. Его голос, низкий, бархатный: «Жду вашего совершеннолетия, Маргарита». Не «Рита». Маргарита. Словно он заключал договор не с девчонкой, а с королевой. А она, глупая, восторженная дура, поверила в эту сказку. Поверила, что он разглядел в ней не просто тело, а душу, талант, звезду. Какой идиотизм.

– Мам? – тихий, просящий голосок вырвал ее из водоворота прошлого, как спасательный круг.

Рита резко открыла глаза, будто ошпаренная. Варя смотрела на нее из-за порога комнаты, ее лицо, обычно оживленное, было серым и вытянутым от усталости, но брови были сведены в озабоченную, взрослую складку.

– Все хорошо, солнышко. Просто устала, – Рита заставила свои мышцы работать, поднялась, чувствуя, как дрожь все еще гудит где-то глубоко внутри, как отзвук землетрясения. Она подошла к дочери, опустилась на колени возле кровати. – Завтра полет. Надо попробовать поспать хоть немного. Это важно.

– А он… дядя Егор… он правда поможет? Он не передумает? – в глазах Вари читалась не детская, слепая надежда, а трезвый, вымученный хронической болью и предательствами взрослых расчет. Она уже не верила в Деда Мороза и волшебников. Она верила в контракты, диагнозы и силу, стоящую за деньгами. И это разрывало Рите сердце больше любой физической боли.

«Он не помогает, родная. Он заключает сделку. И сделки имеют свойство разваливаться, если одна из сторон найдет более выгодное предложение», – пронеслось в голове у Риты черной, ядовитой мыслью. Но вслух она выжала из себя ровный, спокойный тон:

– Он уже помог, родная. Операция оплачена. Клиника подтвердила. Это уже не слова, а факт. Остальное – моя работа. Я его научу танцевать, а тебя – ходить. Честный обмен. Как в математике.