Катерина Алейн – В плену Танго (страница 5)

– Это ты сделал? – ее голос донесся глухо, она не обернулась. В нем не было вопроса. Было понимание. И что-то еще – горькое принятие неизбежного.

– Я, – Краснов остановился в дверях, заполняя проем своей широкой, уверенной фигурой. Он наблюдал за ней, как хищник.

– Зачем? Чтобы я почувствовала себя обязанной? Купленной? – она наконец повернулась. Ее лицо было бледным, почти прозрачным от усталости, но глаза… глаза горели тем же несгибаемым, холодным огнем. Она была похожа на раненую львицу, загнанную в угол, но не сломленную. Готовая драться до конца, даже понимая, что проигрыш предрешен. – Чтобы теперь ты мог тыкать мне этим в лицо каждый день? «Я купил твою дочь, теперь ты принадлежишь мне»?

Ее слова попали в точку, обнажив его неозвученные мысли. Это вызвало раздражение.

– Если это моя дочь, я обязан помочь, – сказал он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала не уверенность, а что-то вроде попытки оправдаться, найти благородную причину. Звучало это фальшиво, и он это знал.

– Это твоя дочь, – отрезала она чисто, без колебаний, будто резала ножом. – Сделай тест, если не веришь. Мне врать незачем. И помогать ты не обязан. Ты выбрал не помогать восемь лет назад. Ты выбираешь помогать сейчас, потому что тебе что-то от меня нужно. Не прикрывайся долгом. Это сделка. Давайте называть вещи своими именами.

Она разбивала его защиту, его самооправдания, с пугающей прямотой. Он молча подошел ближе, оглядывая зал. Здесь все дышало ею, ее дисциплиной, ее силой. Зеркала, в которых отражалась сейчас его собственная напряженная фигура, запах дерева и пота, строгий порядок. Ее царство. И он ворвался сюда со своим кошельком, как варвар.

– Ты отменила занятия, – констатировал он, пытаясь вернуть разговор в практическое русло.

– Отменила, когда клиника подтвердила оплату, – она не опустила глаз. – Значит, твоя очередь. Ты купил мое время. Когда начнем? – ее тон был абсолютно деловым, ледяным. Никакой благодарности, никакого смирения. Только холодное исполнение условий контракта. И в этом было больше оскорбления, чем в крике.

Он изучал ее. В мягком свете зала он видел следы бессонных ночей у нее под глазами, тонкую, как струна, напряженность в плечах. Но держалась она по-прежнему безупречно. Она продавала ему свой профессионализм, но не свое достоинство. И это бесило.

– Завтра. Утром. Ты определяешь график, – сказал он, чувствуя, как привычная власть ускользает. Он не ставил условия. Он их принимал.

– Хорошо. Договорились, – она кивнула коротко, решительно и собралась уходить, как будто их разговор был исчерпан.

– Позволь, я отвезу тебя домой, – предложил он неожиданно для себя. И тут же внутренне поморщился. Зачем? Чтобы продлить этот мучительный контакт? Чтобы доказать что-то?

Она замерла, медленно поворачиваясь. Ее взгляд был тяжелым, оценивающим.

– Зачем? Чтобы еще раз продемонстрировать свою власть? Показать дорогую машину, которую я, вероятно, никогда не смогу себе позволить? Чтобы я почувствовала разницу между нашими мирами еще острее? Или чтобы убедиться, что я не сбегу по дороге с твоими деньгами? – каждый ее вопрос был как удар хлыстом. Точно, метко, болезненно.

– Чтобы было быстрее, – пожал он плечами, стараясь казаться безразличным, но внутри клокотала ярость от ее проницательности. – И… я хочу увидеть ее. Дочь.

Последнее слово повисло в воздухе. Он сказал его не для манипуляции. Он сказал его, потому что это была правда. Любопытство? Чувство вины? Желание увидеть «продукт» своей прошлой ошибки? Он и сам не мог разобрать.

Долгая, тягучая пауза. Он видел, как в ее глазах бушевала настоящая буря. Недоверие боролось с материнским инстинктом – использовать любую возможность, чтобы тот, кто мог быть отцом, увидел ребенка. Усталость боролась с брезгливостью. И снова – эта искра надежды, слабая и почти задавленная, что даже он, Егор Краснов, способен на что-то человеческое. Эта надежда в ее взгляде злила его больше всего. Потому что он не хотел быть тем, на кого можно надеяться.

– Тогда подожди, пока переоденусь, – наконец, сквозь зубы сказала она, разрывая паузу. Это не было согласием. Это была капитуляция на минимальных, выгодных ей условиях. Она шла на эту маленькую уступку, чтобы получить большее – его уход из ее пространства.

Маленькая, скромно обставленная квартира в панельной пятиэтажке встретила его волной теплого, густого воздуха, в котором царил аромат… свежей выпечкой. Краснова поразил, сшиб с ног этот контраст. Он, готовясь, ожидал уныния, тяжелой, давящей атмосферы хронической болезни, бедности. Но здесь, среди старой, но чистой мебели, царил удивительный, почти воинствующий порядок и даже уют. На столе в простой стеклянной вазочке стояли полевые цветы, засушенные, возможно, летом. Не розы из его оранжерей. Сорняки. Но они стояли там, как знамя.

– Мам, это ты? – тонкий, звонкий, не по-детски четкий голосок донесся из соседней комнаты.

– Я, солнышко! – и лицо Риты преобразилось, озарившись такой теплой, светлой, безоговорочно любящей улыбкой, что Егор на миг физически отпрянул. Это была совсем другая женщина. Не воин, не тренер, не оскорбленная любовница. Это была мать. Самое простое и самое сложное существо на свете. В ее улыбке не было ни капли той усталости или горечи, что он видел минуту назад. Только свет.

Он вошел вслед за ней, чувствуя себя непрошеным великаном в этом крошечном, наполненном жизнью пространстве. Девочка лежала на сложной функциональной кровати, окруженная подушками. Большие серые глаза, удивительно взрослые и ясные, с неподдельным любопытством, а не страхом, смотрели на незнакомца.

– Варя, это… дядя Егор, – представила Рита, и в ее голосе прозвучала легкая, тщательно скрываемая неуверенность. Как представить человека, который мог быть отцом, но никогда им не был?

– Здравствуйте, дядя Егор! – девочка весело, без тени смущения улыбнулась. – Руку пожать могу, а встать и поклониться – пока нет. Но я научусь! – ее тон был таким естественным и лишенным жалости к себе, что это обезоружило Егора сильнее любой истерики.

Он неловко кивнул, почувствовав странную скованность. Он, выступавший перед сотнями людей, ведя миллионные переговоры, не знал, как вести себя с этим ребенком. Он подошел и осторожно, будто боясь сломать, пожал протянутую маленькую, тонкую руку.

– Ничего, научишься, – сказал он, и его собственный голос прозвучал непривычно, неестественно мягко. – И меня потом научишь правильно кланяться.

Рита объяснила дочери ситуацию: операция, срочный отлет. Варя слушала серьезно, вдумчиво, как взрослая, задавая точные, практические вопросы. Ее ум, спокойствие и отсутствие паники были поразительны. И страшны. Так не должны вести себя дети. Так ведут себя те, кто слишком рано столкнулся с болью.

– Так зачем вам моя мама, если вы не спортсмен? – прямо, без обиняков, спросила она Егора, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде читался аналитический интерес.

И он, к собственному изумлению, не стал юлить. Он честно, почти как на бизнес-презентации, объяснил про контракт, капризного инвестора и необходимость за две недели освоить танго. Девочка внимательно выслушала, не перебивая.

– Мама – лучшая, – заявила она затем с абсолютной, непоколебимой уверенностью. – Она всему научит. И меня научит ходить, обязательно. Я же знаю, что позвоночник надо беречь. Вот и вы свою спину берегите на тренировках. А то будете как я – лежать и смотреть в потолок.

Ее слова, сказанные с такой простотой, пронзили его. В них не было жалобы. Была предостерегающая констатация факта. И снова этот контраст: ее хрупкое тело, прикованное к кровати, и ее сильный, светлый дух. И его – физически могучее, здоровое тело, и дух, который, как он начинал подозревать, мог быть куда более больным и искривленным.

– Эй, Варвара! Ты чего нос повесила? – в комнате появилась Рита, которая в этот момент вышла откуда-то словно из-за угла, словно стояла и подслушивала, о чем разговаривают ее дочь и непрошенный гость. – Мы о чем с тобой разговаривали? Что ты сможешь ходить! Ты о чем сейчас вообще? Ты серьезно? Ну давай сейчас мы откажемся от операции, и ты вообще никогда не сможешь оказаться на улице! Не сможешь гулять!

– Что ты, мамочка! – замотала головой девчушка. – Я просто говорю о том, что позвоночник – очень хрупкий, и его надо беречь как можно сильнее. Чтобы Егор Андреевич тоже смотрел за своей спиной и не напрягал ее сильно слишком, чтобы не травмироваться!

– То-то же! – погрозила Рита пальцем дочери и ловко подвинула к ней столик, чтобы все могли сейчас выпить чаю. – Сейчас все накрою, и попьем чай, а потом я вещи собирать, – пояснила она свои действия удивленной дочери.

– Ты же сказала, что наоборот будет, – Варя слегка оперлась на локти и немного подтянулась наверх.

– Между прочим, и Егор Андреевич, и я – только что с работы. И, как я посмотрю, Аня тоже не удосужилась тебя полдником покормить, – Рита вновь присела на край кровати и внимательно посмотрела на дочь. – Как давно она ушла? На тебя хотя бы обедом покормила?

– Да, – тихо прошептала девочка. – Она покормила меня обедом, сделала все процедуры и ушла. Сказала, что вернется к вечеру, когда ты должна будешь приехать. Она уколы кому-то пошла делать.