Катерина Алейн – В плену Танго (страница 4)
Она резко развернулась и продолжила свой путь через дворы.
Так вот откуда ему так знакомы это красивое лицо и нереально приятный низкий грудной голос! Ритка-Маргаритка! Та юная трепещущая девчонка, с которой они встречались!
И вот сейчас она говорит ему, что, оказывается, у него есть ребёнок! Его ребёнок, его дочь! Но почему мать так настаивала, что он не может иметь детей? Неужели Рита права, и мать просто очень сильно хотела денег от него? Да и сейчас хочет, пристально, под микроскопом изучает всех его девушек, не давая одобрения ни на одну из них?
Нет, Ритка не может знать ничего о его матери! Она просто не может знать ничего, что думает и говорит Жанна! Ничего! Потому что его мать – очень умная и правильная женщина!
А Ритка – она такая же шлюха, как и все остальные! Только цену себе набивает, чтобы подороже продаться! Только все они покупаются! И продаются тоже все! Продаются очень легко и просто! Надо только знать, как именно ее купить!
Он найдёт к ней подход! Он найдёт тот ключик, который позволит ему купить ее! Как – он пока не знает. Но найдёт этот ключик обязательно!
Глава 2
– Что ты смог накопать по этой Вышнепольской? – Егор Краснов поморщился, будто имя на вкус было горьким и неудобным. Любимой? Вопрос повис в его сознании тяжелым грузом. Вспоминались обрывочные картинки: искрящийся смех в полутьме дорогого ресторана, доверчивый взгляд, в котором читалось обожание, смешанное со страхом. А потом – ледяной голос матери, сквозь который пробивалась забота, такая убедительная: «Она тебя обманывает, Егорушка. Ты же не можешь иметь детей. Помнишь, что врачи говорили? Она просто хочет денег, как и все они». И он поверил. Легко, почти с облегчением, потому что это избавляло от ответственности. Была ли она любимой? Нет. Она была проблемой, которую мама помогла решить. Так он думал все эти годы. Теперь же, после встречи в зале, этот старый файл в памяти стал зависать, выдавая ошибку.
Витя, наблюдая за сменой выражений на лице шефа, прокашлялся, привлекая внимание.
– Маргарита Львовна Вышнепольская. Родителей нет, близких родственников нет. Есть дочь Варвара, шесть с половиной лет, – он раскрыл тонкую папку, извлеченную из недр своего неизменного кожаного портфеля. – Два года назад Маргарита Львовна с дочерью попали в аварию в такси. Она отделалась переломом ноги, восстановилась и продолжила работу. Дочь получила сложнейшую травму позвоночника. Для восстановления нужна операция за рубежом, у нас таких не делают.
Краснов молча смотрел в окно, где медленно опускался зимний вечер. Город зажигал огни, безликий и равнодушный. У него было всё. Но в его мире не существовало категории «не делают». Существовало «недостаточно заплатил».
– Что за операция? Цифры? – его голос прозвучал резко, возвращая беседу в привычное русло делового протокола. Он постукивал подушечками пальцев по лакированному дереву стола, отбивая нервный ритм. Эмоции были дымовой завесой. Факты – оружием.
– Технически… нужно заново собрать позвонки, срастить правильно, потом восстановить нервы, – Витя, чувствуя неловкость, заглянул в конец папки. – Девочка на сильных обезболивающих. Чувствительность есть, но ходить нельзя – позвоночник не держит. Один неверный поворот – и катастрофа.
«Катастрофа». Слово эхом отозвалось где-то глубоко внутри. Он представил тонкую детскую спину, сломанную, как хрупкая ветка. Его дочь? Нет, это пока лишь гипотеза, выдвинутая обиженной женщиной. Хотя… ее глаза вчера. В них не было лжи. Была ненависть, презрение, боль – но не ложь. Это сбивало с толку. Он привык читать в глазах людей алчность, страх, подобострастие. Такую чистую, незамутненную корыстью ненависть он видел впервые.
– Сколько и где? – его тон был стальным, без эмоций. Чистая бухгалтерия. Так было безопаснее.
– Предварительный договор с клиникой в Германии. Она внесла двадцать тысяч долларов. Но две недели назад ее квартиру обокрали. Украли оставшиеся семьдесят тысяч, которые должны были уйти сегодня. Операция сорвана. Дело почти не движется, деньги не вернуть.
Краснов почувствовал знакомый прилив адреналина – не от опасности, а от появившейся точки приложения силы. Проблема. Решаемая проблема. Его родная стихия.
– У нас есть семьдесят тысяч? С личного счета сейчас неудобно.
– Найдем. Тем более, после контракта окупится, – кивнул Витя.
– Значит, так: запросить реквизиты, перевести немедленно. Прислать мне и ей подтверждение. Позвонить в клинику, предупредить о подготовке, – Краснов встал и зашагал по кабинету, его энергичные шаги поглощали мягкий ковер. Действие успокаивало.
– Что еще? Отец ребенка?
– В свидетельстве прочерк. Мать-одиночка. Ее отец умер пять лет назад. Ее мать скончалась год назад, но перед смертью завещала их единственную квартиру какому-то «благотворительному фонду». Наследники выселили Риту с дочерью сразу после вступления в права. Сейчас они снимают однокомнатную на первом этаже в спальном районе, полтора часа до работы.
Краснов остановился у окна, положив ладони на холодное стекло. Выселили. Съемная квартира. Полтора часа в дороге. Картинка складывалась в уродливую мозаику бедности и отчаяния, которую он, Егор Краснов, когда-то помог создать. Чувство было странным, похожим на щемящее сожаление, но он тут же загнал его вглубь, подменив холодным анализом.
– По этому фонду копни. Подключи юристов. Там пахнет мошенничеством. Но сначала – операция. Потом разберемся с жильем. А мне – машину. Поеду договариваться.
Витя кивнул и исчез. Краснов остался один. Тишина кабинета давила. Весь его мир был из таких сделок: цена, условия, результат. Но здесь цена была не только в деньгах. Здесь была женщина, которая смотрела на него так, будто он – грязь на ее безупречном паркете. И это бесило его куда больше, чем каприз инвестора. Она не боялась. Не заискивала. Она его презирала. И за что? За то, что он повел себя как все? За то, что поверил матери? В его голове зазвучал оправдательный внутренний монолог, отточенный годами: «Все они одинаковые. Ищут выгоду. Мама права была. Просто эта оказалась упрямее и обидчивее. Сейчас, когда деньги понадобились, сама приползет».
Но воспоминание о ее прямой спине, о взгляде, полном не смирения, а холодной ярости, перебивало этот удобный нарратив. Она не ползла. Она стояла. Даже когда шансов не было.
Телефон клацнул, прервав ход мыслей. Сообщение от коммерческого директора: «Краснов, вы с ума сошли? Операция за счет компании?!»
Ярость, чистая и простая, вспыхнула в нем. Он, не задумываясь, отбил ответ: «Потому что я так решил. Вопросы?» Он не собирался ни перед кем отчитываться. Его слово здесь было законом. Он покупал не просто операцию. Он покупал лояльность, подчинение, право снова быть тем, кто контролирует ситуацию. Он стирал старый долг, чтобы выставить новый счет. И это было справедливо.
Витя вернулся с распечатками.
– Все сделано. Деньги уйдут в течение часа. Наша бухгалтер Алла совершила чудо.
– Мне плевать на чудеса. Мне нужен результат, – Краснов накинул пальто, ощущая привычную тяжесть дорогой шерсти на плечах. Броня. – Она будет меня учить. Это теперь вопрос принципа.
– Егор Андреевич, есть один нюанс, – Витя сделал паузу, выбирая слова. Его лицо стало серьезным. – По неофициальной информации от врачей… Речь идет не просто о подвижности. Без операции в ближайшее время девочка может не выжить. Сердце не выдерживает постоянной обездвиженности и нагрузки. Это вопрос жизни. И счет, судя по всему, идет на недели.
Слова «может не выжить» ударили с неожиданной, грубой силой. Не о качестве жизни. О жизни. Точка. Его дочери? Опять этот вопрос, навязчивый, как зубная боль. В голове пронеслась мысль: «Если это так, и если она умрет…» Но он не дал ей развиться. Он блокировал это чувство, эту слабость, как делал всегда. Сделка. Всего лишь сделка.
– Почему она молчала? Почему не кричала на всех углах? – его голос прозвучал резко, почти обвиняюще, будто ее молчание было еще одной провинностью.
– Она обращалась в фонды. Но везде требовали публичности, пиара, раскрытия всей их жизни. А многие ее ученики – люди непубличные, они платят именно за конфиденциальность. Она не могла рисковать их доверием, даже ради дочери. Да и характер… не позволяет просить милостыню.
Ирония ситуации была горькой и совершенной. Она защищала чужие секреты и чужой покой, теряя последнее. Она держала свое слово и свои принципы там, где он бы давно пошел на сделку. Он, Краснов, для которого не существовало недостижимых целей, оказался ее единственным шансом не потому, что был лучше, а потому, что его методы – наглость, давление, покупка – были единственным ключом, который мог сломать этот замок в столь сжатые сроки.
– Получается, наша помощь – вовремя, – произнес он без тени улыбки, констатируя факт. – Я поеду один. Без охраны.
Он вышел, оставив за собой гулкое молчание кабинета. Ему нужно было видеть ее реакцию. Нужно было взять контроль над ситуацией здесь и сейчас.
Он застал ее одну в пустом танцевальном зале. Она стояла у огромного окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела в темноту, где кружились редкие снежинки. Вся ее поза выражала такую бездонную, вымороженную усталость, что на мгновение он почувствовал неловкость вторжения, почти стыд. Но лишь на мгновение. Стыд был роскошью, которую он не мог себе позволить.