Катерина Алейн – В плену Танго (страница 21)

Он слушал, и внутри у него все переворачивалось. Он добился своего. Сломил ее сопротивление угрозой. Но победа была похожа на трупный яд – сладковатая и смертельно отравляющая. Он увидел в ней не сломленную жертву, а тигрицу, загнанную в самый дальний угол и готовящуюся к последнему, смертельному прыжку. И это было в тысячу раз страшнее.

– Понятно, – хрипло выдавил он, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. – Так что, покажете, наконец, этот танец?

Она молча кивнула, подошла к пульту. Включила не мелодию, а тот же ненавистный, механический счетчик метронома. Подошла к нему. Взяла его руки. Ее прикосновение было ледяным и абсолютно безжизненным. Она не смотрела на него. Смотрела куда-то сквозь его плечо, в какую-то точку на стене.

– Базовая восьмерка. Шаг вперед, в сторону, вместе. Вы ведете. Начинаем.

Он попытался. Но его тело, зажатое в тисках собственной ярости, стыда и только что прозвучавшей угрозы, было негибким, как дубовая доска. Он не вел – он толкал. Не чувствовал ритма – он отсчитывал удары, как шаги к эшафоту. Его ладонь на ее спине была не рукой партнера, а железной скобой.

– Не так, – ее голос был монотонным, как у робота. – Вы тянете, а не ведете. Вы пытаетесь переставить меня, как мебель.

– Заткнись и танцуй! – рявкнул он, пытаясь сделать поворот. Его нога грубо зацепилась за ее, он потащил ее за собой, она споткнулась, но каким-то чудом удержала равновесие, ее тело изогнулось, избегая падения с грацией, которая даже в этой уродливой ситуации была поразительна.

– Вот видите, – она даже не запыхалась. – Вы не слышите музыку. Вы не чувствуете партнершу. Вы воюете с воздухом. И проигрываете.

Он остановился, отшвырнув ее руку. Его дыхание было хриплым, лицо багровым.

– А что я должен чувствовать? Твою священную ненависть? Твое высокомерие? Ты стоишь здесь, вся такая чистая и непорочная, продавая свои принципы за деньги, и еще учишь меня жизни!

Это было ниже пояса. Опять. Он видел, как ее скулы побелели от напряжения, как сжались губы. Но она не ответила на хамство. Она выдохнула и сказала с ледяной, убийственной вежливостью:

– Мы теряем время. Продолжаем. Раз, два, три…

Его терпение лопнуло. Вся накопившаяся за два дня ярость – на мать, на срывающуюся сделку, на себя, на эту невозможную, несгибаемую женщину – вырвалась наружу в слепом, бессмысленном порыве. Он резко развернулся и, не целясь, со всей силы ударил кулаком по ближайшей тяжелой металлической стойке с наборными гантелями.

УДАР.

Глухой, металлический лязг, от которого зазвенело в ушах. Боль дико рванула от костяшек к локтю. Стойка, подпрыгнув, с оглушительным грохотом опрокинулась на бок. Десятки тяжелых дисков с грохотом посыпались на паркет. Несколько гантель покатились, с душераздирающим скрежетом оставляя на идеально отполированном дереве глубокие, длинные, уродливые царапины. Одна из них с силой ударилась о плинтус, отколов кусок штукатурки. Гул стоял в зале несколько секунд.

Егор стоял, тяжело дыша, сжимая окровавленные костяшки. Боль была острой, чистой, почти желанной. Она была конкретнее того хаоса, что бушевал у него внутри.

Рита не издала ни звука. Она даже не отпрянула. Она смотрела на этот погром с таким выражением лица, будто наблюдала за природным явлением – оползнем или извержением вулкана. Ни страха, ни ужаса. Лишь холодное, безразличное изучение последствий.

Затем ее взгляд медленно, очень медленно поднялся с поврежденного паркета на его лицо. В ее глазах не было торжества. Была пустота. Та самая пустота, что бывает у людей, потерявших последнюю иллюзию.

– Десять тысяч долларов, – произнесла она ровным, отчетливым голосом, словно диктуя секретарше распоряжение. – Ориентировочная стоимость работ по реставрации паркетного покрытия класса «спорт-люкс» на площади три на четыре метра, включая шлифовку, восстановление лакового слоя, подбор и вставку новых плашек в местах глубоких повреждений. Плюс ремонт плинтуса и креплений стойки. Плюс возможные штрафные санкции от администрации школы за порчу имущества и нарушение правил безопасности. – Она сделала микроскопическую паузу. – Вам будет выставлен официальный счет. Ожидаю оплаты до 18:00 завтрашнего дня. В противном случае завтрашнее занятие будет отменено, а я лично обращусь в правоохранительные органы с заявлением о причинении ущерба частной собственности в крупном размере и хулиганстве. У нас есть видеозаписи. – Она указала подбородком на маленькую черную камеру под потолком в углу зала.

Он остолбенел. Его ярость, такая огромная и всесокрушающая секунду назад, вдруг наткнулась на этот ледяной, непроницаемый бастион бюрократии и уголовного кодекса. Она реагировала на его истерику не как женщина, не как оскорбленная личность, а как… менеджер по чрезвычайным ситуациям. Как страховой агент, оценивающий ущерб после урагана. В ее реакции не было ни капли эмоции, связанной с ним лично. Он был для нее просто источником проблемы, которую нужно решить финансово и юридически.

Это было унизительнее любой пощечины. Его попытка продемонстрировать силу, власть, животную ярость – разбилась в прах о каменную стену ее прагматизма. Он не заставил ее бояться. Он заставил ее… составить смету.

Внезапное, острое осознание своей полной, тотальной неадекватности в этой ситуации обожгло его, как раскаленный прут. Он стоял здесь, разъяренный бык в посудной лавке, а она – холодная, расчетливая тореадор, даже не утруждающий себя вызовом на бой, просто составляющий акт о порче имущества.

Он посмотрел на свои окровавленные костяшки, на груду металла на полу, на ее бесстрастное лицо. Волна тошноты подкатила к горлу. От стыда. От бессилия. От понимания, что он только что показал себя с самой худшей стороны и даже не сумел произвести впечатление. Он выглядел жалко. Идиотски, по-детски жалко.

– Хорошо, – прохрипел он, и в его голосе не осталось ни ярости, ни угроз. Был только хриплый звук, похожий на предсмертный хрип. Это была не капитуляция. Это было крушение.

Он наклонился, поднял свою сумку, не глядя на нее, и пошел к выходу. Каждый шаг отдавался в поврежденном паркете глухим, укоряющим стуком.

– Завтра, семь утра, – бросила она ему вслед, уже поворачиваясь к упавшей стойке, словно он уже перестал существовать. – Не опаздывайте. И… – она обернулась, и в ее глазах на миг мелькнуло что-то сложное, почти похожее на усталое сожаление, но не к нему, а к ситуации в целом, – приведите руку в порядок. У администратора есть аптечка.

Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка.

***

Он не помнил, как спустился, как вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не освежил. Он сел в машину, не замечая ничего вокруг. Витя, сидевший на пасажирском сиденье, увидел его лицо, окровавленную руку и понял, что вопросы неуместны. Машина тронулась.

– В больницу? – осторожно спросил Витя через несколько минут гробового молчания.

– Нет.

– Домой?

– Просто езжай. Куда-нибудь. – Голос Егора был пустым.

Машина медленно поплыла по ночным улицам. Егор смотрел в окно, но не видел огней. Перед ним стояло одно: ее лицо в момент, когда он опрокинул стойку. Полное отсутствие страха. Не гордое, не вызывающее. Пустое. Как будто он был для нее не опасным мужчиной, а стихийным бедствием вроде града. Неприятно, наносит ущерб, но не персонально.

«Десять тысяч долларов».

Он выругался тихо, смачно, бия ладонью по рулю. Боль в костяшках рванула с новой силой, и он взвыл уже от физической боли, смешанной с душевной.

– Она… она выставила мне счет, – пробормотал он, не обращаясь ни к кому. – Как за разбитую вазу. Как за испорченный ковер.

Витя молчал. Он был свидетелем части этой сцены через стеклянную дверь и понял все без слов. Впервые за годы службы у этого человека он почувствовал не страх за свою карьеру, а щемящее чувство стыда за него. И, как ни парадоксально, жгучее, невероятное уважение к Рите. Она сделала невозможное: свела на нет всю титаническую, разрушительную энергию Егора Краснова, превратив ее в бухгалтерскую проводку.

– Витя.

– Да, Егор Андреевич.

– Эти десять тысяч. Завтра утром. Первым делом. На счет школы. Без отчета, без упоминаний мне. Просто сделай.

– Слушаюсь.

– И найди… не просто паркетчика. Найди того, кто реставрирует полы в Эрмитаже или в старых дворцах. Чтобы не осталось и следа. Чтобы было идеально.

– Понял. Будет сложно, но найду.

– И… – Егор запнулся, сжав окровавленный кулак. Боль была ясной, понятной, почти успокаивающей на фоне душевного смрада. – Отчет из клиники сегодня?

Витя, почувствовав смену темы, внутренне выдохнул.

– Пришел. Варвара перенесла вторую подготовительную процедуру. Все в норме. Температура стабильная, анализы хорошие. Медперсонал отмечает ее… неукротимый дух. Она всех заражает своим настроением. Со слов главной медсестры: «Маленький командир». Ждет маму. Спрашивала, когда.

Слово «мама» снова вогнало в Егора нож и провернуло. Его дочь. Маленький командир. Ждет маму. Маму, которую он только что пытался запугать, унизить, сломить. Которая вместо этого выписала ему счет и осталась стоять посреди разрухи, прямая и не сломленная, как скала, о которую разбиваются штормовые волны.

Он представил эту девочку. Не абстрактную «возможную дочь», а конкретную Варю с умными серыми глазами, которая говорила о звездах. Она ждала маму, которая сражалась за нее здесь, в этом аду, сражалась с ним, ее отцом, который вел себя как последнее чудовище.