Катерина Алейн – В плену Танго (страница 22)

– Выходи, – тихо сказал Егор, останавливаясь возле тротуара, своему верному помощнику. – Вылезай. Возьми такси. Мне нужно… мне нужно побыть одному.

Витя без слов кивнул, вышел, и черный автомобиль остался стоять у обочины в темном, безлюдном парке. Егор заглушил двигатель. Тишина, нарушаемая лишь далеким гулом города и свистом ветра в голых ветвях, обрушилась на него всей своей тяжестью.

Он смотрел на свои руки. Левая – с окровавленными, уже начинающими пухнуть костяшками. Правая – чистая, сильная, привыкшая подписывать миллионные контракты и диктовать условия. Сегодня они были одинаково бесполезны. Он не смог купить уважение. Не смог купить послушание. Не смог купить даже нормальный человеческий диалог. Он смог только купить время и… причинить ущерб. За который тут же получил счет.

Он думал о матери. Ее тень, казалось, витала в машине, ядовитым шепотом нашептывая старые истины: «Они все такие, Егорушка. Алчные. Притворяются сильными, чтобы больше взять. Сломай ее – и она поползет на коленях». Но Рита не поползла. Она даже не согнулась. Она стала еще тверже, еще холоднее. И в ее холодности было больше достоинства, чем во всей его горячечной, дорогостоящей ярости.

Кто он был? Без своих денег, без своей власти, без своего офиса и охраны? Кем он был в этом пустом зале один на один с женщиной, которую когда-то предал? Злым, неуклюжим ребенком, который ломает игрушки, когда не может добиться своего. Трусом, который когда-то сбежал от ответственности в удобную ложь, а теперь, столкнувшись с последствиями, пытается затоптать тех, кто напоминает ему о его трусости.

Он опустил голову на руль. Холодная кожа прижалась ко лбу. Тихий, бессильный стон вырвался из его груди. Не от физической боли. От боли осознания. Он проиграл. Не Рите. Он проиграл самому себе. Тому лучшему, что могло бы в нем быть, если бы не ложь матери, не его собственная слабость, не выстроенная им же самим тюрьма из денег и цинизма.

«Гранит и вода», – пронеслось в голове. Он был гранитом. Твердым, грубым, способным давить. Но гранит трескается от внутреннего напряжения, от ударов, от времени. Вода… вода терпелива. Она точит камень веками, не прилагая видимых усилий. Она проникает в трещины, замерзает и разрывает его изнутри. Она не борется – она просто есть, и ее существование неизбежно. Рита была водой. Холодной, чистой, не знающей препятствий. И он чувствовал, как его гранитная уверенность дает первые, страшные трещины.

Он завел машину и медленно поехал, не включая фар, плывя в темноте как призрак. Он не хотел никого видеть. Никого, кроме своего отражения в темном стекле, которое смотрело на него глазами потерянного, жестокого мальчишки.

Где-то в своей уютной, пропитанной ложью и ладаном квартире, наверное, не спала его мать. Строила новые козни. Где-то в Германии, в стерильной палате, спала девочка, его дочь, «маленький командир». А где-то в съемной однушке, наверное, тоже не спала Рита. Сидела в темноте, считая часы до вылета, ощущая на своей спине призрачное, грубое прикосновение его руки, и, возможно, сжимая кулаки от бессильной ярости и отчаяния. Но даже в ее отчаянии, он теперь понимал, было больше силы, чем во всей его кажущейся мощи.

Завтра нужно будет идти снова. Снова встать перед ней. Смотреть в эти зеленые, ничего не прощающие глаза. И самое страшное было даже не это. Самое страшное было то, что теперь он знал: любая его вспышка, любое проявление силы будут лишь еще одним доказательством его слабости. И ее непобедимости.

Он подъехал к своему дому-крепости, но не вышел. Сидел, глядя на темные, слепые окна пентхауса. Эта башня из стекла и стали, этот символ его успеха, вдруг показался ему огромным, роскошным саркофагом. Гробницей для того человека, которым он мог бы стать, если бы не испугался когда-то правды, любви и ответственности.

И впервые в жизни Егору Краснову стало по-настоящему, до костей, до мурашек по коже, страшно. Не за бизнес, который мог рухнуть из-за интриг матери. Не за деньги. Страшно от осознания, что он может навсегда остаться тем, кого эта девочка в Германии, когда вырастет и все узнает, будет презирать. И кого эта женщина, чье время он купил, уже презирает всем своим существом. И он будет этого заслуживать. Вполне, абсолютно и безоговорочно.

Он открыл дверь и вышел на холодный ночной воздух. Шаг за шагом, медленно, как старик, побрел к подъезду. За его спиной оставался черный автомобиль – еще один дорогой, бесполезный в сегодняшней битве артефакт его прежней жизни. Битва была проиграна. Не на паркете. В нем самом. И он не знал, есть ли у него силы, чтобы начать другую. Или он обречен до конца своих дней быть гранитом, который воображает себя крепостью, но на самом деле является всего лишь грубой глыбой, беспомощной против тихого, неумолимого напора живой воды.

Глава 10

Утро после «инцидента со стойкой» было серым, промозглым, с низким, давящим небом, которое обещало снег, но медлило, накапливая тяжесть. Рита стояла у окна своей съемной кухни, сжимая в пальцах остывшую кружку с недопитым чаем, и смотрела, как по стеклу медленно сползают первые капли начинающегося дождя. Ее отражение в темной поверхности было размытым, почти призрачным – бледное лицо, плотно сжатые губы, глаза, обведенные тенями такой глубины, словно их рисовали углем.

Она не спала. Не потому, что не могла – организм, доведенный до предела, отключался мгновенно, стоило только лечь. Она не позволяла себе спать. Потому что во сне не было контроля. А контроль был единственным, что удерживало ее на плаву в этом море хаоса и унижений.

Ночь прошла в лихорадочном, бессмысленном движении. Она перебрала все Варины вещи, готовя их к отъезду, хотя знала, что в клинику можно взять только самое необходимое. Она перестирала и перегладила белье, которого было так мало, что процесс занял от силы час. Она вымыла полы в квартире, хотя их мыли позавчера. Она вычистила плиту, хотя та была почти новой и чистой. Она делала все, чтобы не думать. О том, что в ее телефоне лежит уведомление о зачислении десяти тысяч долларов на счет школы – оплата за вчерашний погром, переведенная ровно в 9:00, минута в минуту. О том, что ее руки до сих пор помнят тяжесть его ладони на своей спине. О том, что сегодня в семь вечера она снова войдет в этот зал и снова встанет в позицию с человеком, который вчера угрожал оставить ее дочь без лечения.

Но больше всего она думала о том, почему он все-таки перевел эти деньги. И почему перевел их так быстро, так безоговорочно, без попыток торга, без угроз, без привычного «я еще вернусь к этому вопросу». Это не укладывалось в его портрет. Это было… неправильно.

Звонок в дверь разорвал тишину квартиры резко, как удар хлыста. Рита вздрогнула, расплескав чай. Сердце дернулось куда-то в горло. Она посмотрела на часы – 10:15. В это время к ней никто не приходил. Никогда.

Она пошла открывать, чувствуя, как напряжение снова стягивает мышцы спины стальным корсетом. На пороге стоял Витя. Не в привычном деловом костюме «для офиса», а в более демократичной, но все равно дорогой одежде: темно-синее пальто тонкой шерсти, идеально начищенные ботинки, кожаный портфель в руке. И выражение лица – нейтральное, вежливое, непроницаемое. Лицо человека, чья работа заключается в том, чтобы доставлять неприятные известия с улыбкой.

– Маргарита Львовна, доброе утро. Прошу прощения за беспокойство в неурочный час. – Его голос был ровным, профессиональным. – Господин Краснов поручил мне передать вам документы и проинформировать о текущем статусе подготовки к операции вашей дочери. Это займет не более пятнадцати минут. Я могу войти?

Она стояла в проеме, загораживая проход, и смотрела на него. В ее взгляде не было враждебности, но не было и приглашения. Было только усталое, почти обреченное понимание: этот человек – продолжение его воли. Его руки. Его глаз. И отказаться от этой встречи – значит проиграть еще один раунд, даже не начав боя.

– Проходите, – коротко бросила она, отступая в сторону. – Только разуйтесь. И надолго я вас не задержу. У меня занятия через два часа.

Витя кивнул, аккуратно поставил портфель на пол, снял пальто, повесил его на единственный свободный крючок в прихожей, которую с трудом можно было назвать прихожей – скорее, тесным коридорчиком, где сходились три двери. Его взгляд скользнул по обстановке, фиксируя детали с той же бессознательной скоростью, с какой профессиональный игрок в покер считывает микро-жесты соперника. Потертый линолеум, заклеенное крест-накрест окно на лестничную клетку, старая вешалка, с которой облупилась краска. Ничего не дрогнуло в его лице. Он просто принял информацию к сведению, как компьютер.

На кухне Витя сел на предложенный табурет – единственный, кроме того, на котором обычно сидела Рита. Его фигура, привыкшая к офисным креслам с ортопедической спинкой, выглядела здесь нелепо. Он открыл портфель и извлек из него пухлую папку цвета слоновой кости с золотым тиснением. Не просто папку – произведение переплетного искусства. На обложке не было надписей, но Рита сразу поняла: это стоило больше, чем ее месячная аренда.

– Позвольте представить вам полный отчет о состоянии пациентки Варвары Вышнепольской, – начал Витя, раскрывая папку. Его пальцы, безупречно чистые, с аккуратным маникюром, перелистывали страницы, покрытые сплошным текстом, графиками, снимками. – Клиника «Шарите», отделение нейрохирургии и ортопедии, профессор доктор Ханс-Петер Вольф. По состоянию на сегодняшнее утро, 7:15 по центральноевропейскому времени.