Катерина Алейн – В плену Танго (страница 23)

Он протянул ей первую страницу. Она взяла ее, и пальцы вдруг перестали слушаться. Бумага была плотной, почти как картон. На ней, на трех языках – немецком, английском и русском – было выведено: «План предоперационной подготовки и хирургического вмешательства. Конфиденциально. Экземпляр №1».

Дальше шли цифры. Много цифр. Показатели крови, коагулограмма, данные МРТ в динамике, заключение анестезиолога, кардиолога, невролога. Даты, время, подписи. Это был не просто отчет. Это был приговор, вынесенный на рассмотрение высшей инстанции. И приговор этот гласил: «Есть надежда».

– Все предварительные обследования завершены, – ровно продолжал Витя, водя пальцем по строкам с безупречной деловитостью. – Профессор Вольф подтвердил готовность к проведению первой, ключевой операции по декомпрессии спинного мозга и установке первого имплантата. Дата назначена на… – он сделал паузу, сверяясь с документом, – 14 декабря. Это через одиннадцать дней.

Четырнадцатое декабря. Она повторила про себя эту дату, впечатывая ее в память, как клеймо. Через одиннадцать дней ее девочка ляжет под нож. Через одиннадцать дней решится, будет ли она ходить или навсегда останется прикованной к кровати. Через одиннадцать дней она, Рита, должна быть там. Держать ее за руку. Смотреть в глаза до последнего, пока наркоз не сомкнет ей веки.

– Далее, – Витя перевернул страницу, не дожидаясь ее реакции. – Полный пакет финансирования утвержден. Оплата клинике произведена в полном объеме, включая возможные непредвиденные расходы в размере 15% от основной суммы. Средства зарезервированы на специальном счете. – Он протянул ей еще один лист. Выписка из банка. Сумма, написанная цифрами и прописью, смотрела на нее с белой бумаги как оскал.

Рита смотрела на эти нули, и у нее темнело в глазах. Она продавала час своего труда за пятьсот долларов. Ей нужно было бы провести четыреста таких часов, чтобы заработать эту сумму. Четыреста часов терпеть чужие неуклюжие руки, чужие скользкие взгляды, чужую брезгливость или похоть. Четыреста часов быть не матерью, не женщиной, не человеком, а услугой. А он просто… подписал. Один раз. Не моргнув глазом. Как платят за ужин в ресторане.

– Все договоры с клиникой подписаны, – продолжал Витя, словно не замечая ее состояния. – Копии здесь. Обратите особое внимание на пункт 7.3: право принимать решения в экстренных ситуациях делегировано вам, Маргарита Львовна, как законному представителю. Господин Краснов настоял на том, чтобы его имя нигде не фигурировало как плательщика. Формально операция финансируется анонимным благотворителем через специально созданный для этого целевой фонд.

Она подняла на него глаза. В них плескалось такое темное, тяжелое, что Витя на секунду отвел взгляд.

– Анонимным, – повторила она, и в этом слове было больше яда, чем в любой брани. – Благотворителем. Он боится, что кто-то узнает? Что репутация пострадает, если станет известно, что он помогает своему… – она осеклась. Слово «ребенку» застряло в горле колючим комом.

– Господин Краснов, – осторожно сказал Витя, – руководствовался соображениями этики и конфиденциальности. Он полагает, что публичность в данном случае нежелательна для вас и для… для пациентки.

– Он полагает, – эхом отозвалась Рита. – Он всегда полагает. Он полагал, что я лгу. Он полагал, что я шлюха. Он полагал, что его мать права. А теперь он полагает, что лучше знает, как защитить мою дочь от внимания прессы. – Она резко захлопнула папку. Звук был сухим, окончательным. – Скажите своему господину, что я не нуждаюсь в его этике. Мне нужна только операция. Все остальное – его личный театр. Я не актриса в этом спектакле.

Витя выдержал паузу. Затем, с той же невозмутимостью, достал из портфеля еще один, меньший по размеру, конверт.

– Здесь документы, требующие вашей подписи. Формальное согласие на обработку персональных данных, передаваемых клинике. Разрешение на медицинское вмешательство. А также… – он чуть замялся, – доверенность на имя господина Краснова на случай, если в процессе операции потребуется срочное решение, а вы будете недоступны.

Рита смотрела на конверт, как на змею, выползшую из-под мебели.

– Доверенность. На него. На принятие решений о жизни моей дочери. – Ее голос упал до шепота, но в этом шепоте звенела сталь. – Вы серьезно?

– Это стандартная юридическая практика в международных клиниках, – начал Витя, но его голос дрогнул под ее взглядом. – На случай непредвиденных обстоятельств. Операция сложная, многочасовая. Господин Краснов хочет быть уверен, что любые решения будут приняты быстро и…

– И кем? – перебила она. – Им? Человеком, который восемь лет не знал о существовании этой девочки? Который назвал меня лгуньей, когда я сказала ему правду? Который вчера угрожал разорвать контракт, потому что я отказалась нарушать методику тренировки? – Она встала, отодвинув табурет так резко, что ножки противно скрипнули по линолеуму. – Передайте своему господину, что я скорее подпишу доверенность на имя главного врача морга, чем на него. Пункт 7.3 я прочитала. Там четко сказано: решения принимает законный представитель. Это я. И только я. Если со мной что-то случится, решения будет принимать орган опеки. Но не он. Никогда.

Витя медленно, очень медленно кивнул. Он убрал папку обратно в портфель. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на… уважение? Или сожаление?

– Я передам вашу позицию господину Краснову, – сказал он. – Также он просил уточнить, не нуждаетесь ли вы в какой-либо… бытовой помощи. Организация более комфортного проживания, смена квартиры на более подходящую для ваших нужд, транспортное обеспечение, помощь с няней для Вари после выписки… – он говорил быстро, четко, перечисляя пункты, словно зачитывал меню. – Все это может быть организовано в течение суток. Без каких-либо дополнительных условий. Это не входит в сделку. Это просто… – он запнулся, подбирая слово, – господин Краснов считает это необходимым.

Рита смотрела на него, и внутри у нее все клокотало. Не гневом даже. Чем-то более холодным, более страшным – осознанием полной, абсолютной зависимости. Он не просто купил операцию. Он окружил ее системой. Сетью, которая затягивалась все туже. Каждое его «предложение помощи» было еще одной нитью в этой сети. И каждый раз, отказываясь, она чувствовала, как нити врезаются в горло.

– Нет, – сказала она твердо. – Спасибо. Не нужно.

– Маргарита Львовна, – Витя посмотрел на нее с той особой, профессиональной настойчивостью, которая не принимает отказа, но маскируется под заботу, – позвольте заметить, что текущие условия вашего проживания… не вполне соответствуют потребностям ребенка, проходящего сложную реабилитацию. После выписки Варе потребуется специальное оборудование, возможно, дополнительные приспособления для передвижения. В этой квартире…

– В этой квартире, – перебила она, и голос ее стал ледяным, – моя дочь прожила последние полтора года. Здесь ей делали уколы, здесь она училась заново дышать, здесь она впервые после аварии смогла самостоятельно держать ложку. Это не просто стены. Это наша жизнь. И я не собираюсь менять ее на очередную подачку от человека, который считает, что все проблемы решаются деньгами и переездом в более «подходящее» место. Вы свободны.

Она сказала это таким тоном, что Витя понял: дальнейшие аргументы бесполезны. Он аккуратно закрыл портфель, встал, прошел в прихожую, надел пальто. Уже у двери он обернулся.

– Маргарита Львовна, – сказал он тихо, почти конфиденциально. – Я понимаю, что мои слова для вас мало что значат. Но позвольте одно замечание. Не как сотрудник господина Краснова. Как человек, который видел его в разных ситуациях последние десять лет. – Он сделал паузу. – Я никогда не видел, чтобы он так… ошибался. И никогда не видел, чтобы он так пытался исправить ошибку. Это не оправдание. Это просто факт, который я счел нужным вам сообщить.

Рита молчала. Ее лицо было непроницаемым.

– До свидания, – сказал Витя и вышел.

Дверь закрылась. Тишина вернулась, но теперь она была другой – не пустой, а наполненной. На столе осталась лежать папка. Пухлая, тяжелая, безупречная. Свидетельство чужой власти и ее собственного бессилия.

Рита стояла посреди кухни, сжимая край столешницы так, что побелели костяшки. Она смотрела на эту папку и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, вязкое, невыносимое. Это была не ненависть. Ненависть – это активное чувство, в ней есть сила. Это было бессилие. Чистое, абсолютное, уничтожающее.

Он сделал все идеально. Безупречно. Не к чему придраться, не за что зацепиться. Операция оплачена, врачи лучшие, дата назначена, документы в порядке. Он не просит благодарности, не требует отчетов. Он просто… делает. И каждым своим действием доказывает: ты ничего не можешь без меня. Ты никто. Твое мастерство, твоя гордость, твоя борьба – все это пыль перед возможностью написать несколько цифр на чеке.

Она опустилась на табурет, тот самый, на котором только что сидел Витя. Древесина еще хранила тепло его тела. Она открыла папку. Страница за страницей. Снимки МРТ Вариного позвоночника – те самые, от которых у нее останавливалось сердце. Теперь они лежали здесь, аккуратно подписанные, с пометками профессора Вольфа на полях. Его почерк, мелкий, острый, немецкий. «Степень компрессии – 80%. Необходима немедленная декомпрессия. Риск неврологического дефицита – 95% без операции, 35% – с операцией». Пять процентов. Шанс, что Варя встанет. Пять процентов, за которые он заплатил.