Катерина Алейн – В плену Танго (страница 25)

Егор сидел в своем кабинете на двадцать втором этаже уже четвертый час. Снаружи, за панорамным окном, Москва переливалась миллионами огней – нарядная, праздничная, равнодушная. Город готовился к Новому году, не имеющему к нему никакого отношения. Гирлянды на соседних зданиях пульсировали в такт какому-то беззвучному ритму, и этот ритм отдавался у него в висках глухой, пульсирующей болью.

На столе перед ним лежали два документа. Слева – предварительный меморандум о намерениях со Стерлингом, испещренный цветными пометками юристов. Справа – открытая папка с отчетом из клиники «Шарите». Он уже перечитывал его три раза, хотя все данные давно выучил наизусть. Вес – 22 килограмма. Рост – 122 сантиметра. Группа крови – вторая положительная, как у него. Гемоглобин – 112, чуть ниже нормы, но врачей это не беспокоит. Состояние – стабильное. Настроение – «боевое», как писала русскоязычная медсестра в примечании.

«Боевое». Он снова и снова возвращался к этому слову. Девочка, прикованная к постели, готовящаяся к операции, от которой зависит, сможет ли она когда-нибудь ходить, – и у нее «боевое» настроение. Откуда это в ней? Не от него – он в свои тридцать восемь чувствовал себя вымотанным, опустошенным, разбитым. Не от Риты – Рита сегодня смотрела на него так, будто он был ходячей катастрофой, которую приходится терпеть. Откуда же тогда в этом ребенке столько света?

Он откинулся в кресле, потер пальцами виски. Голова гудела. День был чудовищным. Переговоры с азиатскими партнерами окончательно зашли в тупик – кто-то очень влиятельный, очень настойчивый и очень знакомым почерком выстраивал перед ним стену за стеной. Юристы разводили руками. Финансовый директор предлагал уступить. Он отказался, хотя внутри все кричало: «Сдайся, заплати, откупись, только прекрати этот кошмар». Но он не мог. Потому что это была мать. И уступить ей сейчас означало признать, что все эти годы – вся его жизнь, все его решения, все его победы – были лишь продолжением ее воли.

Витя давно ушел, оставив на столе термос с крепким чаем и стопку документов на подпись к завтрашнему утру. Охрана внизу знала, что шеф может задержаться допоздна. Никто не беспокоил. Тишина была абсолютной.

Егор смотрел на телефон. Обычный рабочий аппарат, подключенный к защищенной линии. На нем не было установлено ни игр, ни мессенджеров – только деловые приложения и контакты. Но сейчас, в этой гулкой, давящей тишине, он смотрел на него, как смотрят на заряженное оружие.

Номер клиники он знал наизусть. Его продиктовал Витя еще в первый день, когда отчеты только начали приходить. Егор ни разу не звонил туда сам. Все данные поступали через помощника, обработанные, систематизированные, лишенные живых интонаций. Цифры. Факты. Показатели. Безопасная, стерильная информация.

Но сегодня ему вдруг отчаянно, до физической боли в груди, захотелось услышать голос. Не медсестры, не врача, не координатора. Ее голос. Той маленькой девочки, которая смотрела на него с фотографии серьезными серыми глазами и говорила: «Я научусь».

Это был импульс. Иррациональный, необъяснимый, опасный. Его рука, словно живущая отдельной жизнью, потянулась к трубке. Пальцы набрали номер, выученный наизусть. Международный код. Длинная очередь цифр. Гудок. Еще один. Еще.

– Guten Abend, Klinik für Neurochirurgie, wie kann ich Ihnen helfen? – женский голос, приятный, но деловой, с той особой интонацией немецкой вежливости, которая исключает любые эмоции.

– Добрый вечер, – сказал Егор по-русски, и голос его прозвучал хрипло, непривычно. – Мне нужно поговорить с пациенткой Варварой Вышнепольской. Я… ее отец.

Слово вырвалось само. Он не планировал его произносить. Оно просто сорвалось с губ, как сорвался бы крик при падении с высоты. И тут же повисло в воздухе, тяжелое, окончательное, бесповоротное.

– Einen Moment, bitte. Ich verbinde Sie mit der russischsprachigen Koordinatorin.

Щелчок. Короткая, рассыпчатая мелодия ожидания. И затем другой голос – женский, молодой, с едва заметным акцентом, но чисто русский.

– Добрый вечер, отделение детской нейрохирургии. Вы хотели поговорить с Варей Вышнепольской? Вы ее… отец? – В голосе координаторши прозвучало легкое удивление, но профессионально-нейтральное. Она явно видела в документах графу «отец» – пустую.

– Да, – твердо сказал Егор. – Ее отец. Егор Краснов. Я финансирую лечение. – Он помолчал. – Она не спит?

– Сейчас проверю. У нас уже девять вечера, но девочка часто не засыпает до десяти. Она любит смотреть на звезды. Мы разрешаем, если позволяет самочувствие. Подождите, пожалуйста.

Снова тишина. Только далекое, едва слышный шум на линии. Егор смотрел в окно, на темное, беззвездное московское небо, затянутое низкими тучами, и думал о том, что где-то там, за тысячи километров, его дочь смотрит на звезды. И у нее есть это небо, чистое, немецкое, усеянное холодными огнями. А у него здесь – только пустота и мгла.

– Алло? – тонкий, звонкий голосок ворвался в тишину кабинета, как солнечный луч в темную комнату. – Это правда Вы? Дядя Егор?

Он замер. Сердце пропустило удар. Этот голос, такой живой, такой настоящий, такой невероятный здесь, в этом мертвом, стерильном пространстве его ночного одиночества, ударил его с силой физического толчка.

– Да, Варя, это я, – сказал он, и его собственный голос показался ему чужим – слишком низким, слишком взрослым, слишком тяжелым для этого хрупкого, светлого существа на другом конце провода. – Ты… как ты? Не рано тебе еще спать?

– Я не хочу спать, – доверительно сообщила она. – Тут тихо. И звезды видно. У вас там тоже звезды?

Он поднял голову к окну. Чернота. Ни одной.

– Нет, – честно ответил он. – У нас тучи. Звезд не видно.

– Жалко, – в ее голосе послышалось неподдельное огорчение. – А вы не расстраивайтесь. Они там есть, просто за тучами. Мама говорила, звезды всегда есть. Даже когда их не видно.

Мама говорила. Рита. Она учила дочь смотреть на небо и верить в то, что не видно глазами. Эта мысль обожгла его неожиданной, острой нежностью – и тут же сменилась привычным, въевшимся чувством вины. Он не имел права на эту нежность. Он не заслужил ее.

– Твоя мама права, – сказал он хрипло. – Звезды всегда есть. Просто иногда их прячут.

– Ага, – серьезно согласилась Варя. – Как мои ножки. Они тоже есть, просто их спрятала авария. Но мама говорит, доктор Вольф их найдет и выпустит. И я опять буду танцевать.

«Доктор Вольф их найдет и выпустит». Простая, детская метафора сложнейшей нейрохирургической операции, которую профессор с мировым именем готовил уже вторую неделю. Она верила в это абсолютно, безоговорочно, как верят дети в добрых волшебников и Деда Мороза. И эта вера, чистая и незамутненная, была сильнее всех его миллионов, сильнее лучших врачей, сильнее самых совершенных технологий.

– Обязательно будешь, – сказал Егор, и в его голосе вдруг появилась та твердость, с какой он обычно подписывал контракты. – Я… я прослежу. Обещаю.

– Спасибо, – просто сказала Варя. – Мама сказала, вы нам очень помогли. Без вас бы меня не взяли к доктору Вольфу, у него очередь на три года вперед. А мама говорит, ждать три года нельзя. Спасибо вам большое.

Он сжал трубку так, что побелели костяшки. «Спасибо». Это слово в устах ребенка, который не знает ни цены деньгам, ни сложности интриг, ни глубины предательства, прозвучало как приговор. Она благодарила его за то, что он должен был сделать восемь лет назад. За то, что должен был сделать, даже если бы не был уверен в своем отцовстве. За то, что любой порядочный человек сделал бы, узнав, что женщина, которую он любил, носит под сердцем его ребенка.

– Не за что, – выдавил он. – Это… это меньшее, что я мог.

В трубке повисла короткая пауза. Он слышал ее дыхание – ровное, спокойное. Она не спешила, не перебивала. Просто ждала, как умеют ждать только дети, привыкшие к долгим больничным дням.

– А вы тоже смотрите на звезды, когда не спится? – вдруг спросила она. – Я вот всегда смотрю. Мне мама сказала, что звезды – это такие же люди, только они уже умерли и стали светом. И если на них долго смотреть, они слышат, что ты им говоришь. Я папе своему всегда говорю: «Привет, папа, у меня все хорошо, я скоро научусь ходить». А вы верите, что звезды слышат?

Воздух в кабинете кончился. Егор сидел, прижимая трубку к уху, и чувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Она говорит со звездами. Она говорит с ним. С тем, кого никогда не видела, кто никогда не держал ее на руках, не качал на качелях, не читал сказок на ночь. Она говорит с пустотой, которую он создал своей трусостью, и называет эту пустоту «папа».

– Верю, – сказал он, и голос его предательски дрогнул. – Я верю, что они слышат. И… и я уверен, что твой папа тебя слышит. Всегда.

– Хорошо, – удовлетворенно сказала Варя. – А то Людмила говорит, это глупости, но я ей не верю. Она просто взрослая, а взрослые забывают, как разговаривать со звездами. Мама вот не забыла. Мама всегда знает, что мне нужно.

– Твоя мама… – Егор запнулся, подбирая слова. – Твоя мама – удивительная женщина.

– Да, – просто согласилась Варя. – Она самая лучшая. Она очень устает, я знаю. Но никогда не жалуется. Только иногда, когда думает, что я сплю, она плачет. А я не сплю. Я слышу. Но не говорю ей, потому что она стесняется. Вы ей только не говорите, ладно?