Катерина Алейн – В плену Танго (страница 26)

– Не скажу, – пообещал Егор, и это обещание далось ему тяжелее, чем любой контракт. – Это будет наш секрет.

– Наш секрет, – повторила Варя, и в ее голосе послышалась улыбка. – Здорово. У меня никогда не было секретов с… – Она запнулась, подбирая слово. – С взрослым. Кроме мамы.

– А я не просто взрослый, – сказал Егор, и вдруг, неожиданно для себя самого, улыбнулся. – Я твой… – он осекся. Слово «папа» застряло в горле, обжигая, как раскаленный уголь. – Я твой друг. Если ты, конечно, не против.

– Не против, – легко согласилась Варя. – У меня тут мало друзей. Только Людмила и зайчик. Зайчик старый, у него ухо оторвано, но он хороший. А вы… вы хороший?

Вопрос прозвучал неожиданно и прямо. Без осуждения, без подозрения – с той детской, абсолютной честностью, которая не принимает ничего, кроме такой же честности в ответ.

Егор посмотрел на свои руки. Руки, подписавшие договор об оплате лечения. Руки, вчера крушившие стойку с гантелями в припадке бессильной ярости. Руки, которые когда-то, восемь лет назад, обнимали ее мать, а потом отпустили по первому слову другой женщины.

– Я не знаю, – честно сказал он. – Я стараюсь быть хорошим. Но не всегда получается. Я делал… очень плохие вещи. И сейчас пытаюсь их исправить. Но это трудно.

– Это потому что плохие вещи легче делать, – авторитетно заявила Варя. – Мама говорит, хорошие вещи всегда трудные. Танцевать трудно, надо тренироваться каждый день. Лечиться трудно, надо терпеть уколы и процедуры. А плохие вещи – они легкие. Не надо ничего делать, просто… – она замялась, – ну, просто не делать ничего хорошего. Это легко.

Он молчал. Потому что эта семилетняя девочка, прикованная к больничной койке, только что сформулировала то, до чего он, взрослый, умный, успешный мужчина, не мог дойти тридцать восемь лет. Зло – это не действие. Это отсутствие действия. Не жестокость – равнодушие. Не предательство – трусость. Не ложь – молчание.

Он молчал, когда мать говорила ему, что Рита – шлюха. Он молчал, когда Рита сказала ему о беременности. Он молчал восемь лет, зная, что где-то растет ребенок, который может быть его ребенком. Он молчал, пока она лежала с перебитым позвоночником, пока Рита продавала сережки и бралась за любую работу. Он молчал до тех пор, пока ему самому не понадобилась помощь. И только тогда заговорил.

– Ты очень умная, – сказал он наконец. – Для своих лет.

– Мама говорит, это не умная, это опытная, – поправила Варя. – Когда много болеешь, начинаешь понимать важные вещи. Например, что маму надо беречь. И что звезды всегда слушают, даже когда ты не говоришь.

– Ты бережешь маму? – спросил Егор, и в его голосе вдруг появилась какая-то непривычная мягкость.

– Стараюсь, – вздохнула Варя. – Но она не дает. Говорит, это ее работа – меня беречь, а не наоборот. А я думаю, это неправильно. Мам тоже надо беречь. Они же не железные.

– Не железные, – эхом отозвался Егор. И вдруг, сам не ожидая от себя, сказал: – Я обещаю тебе, Варя. Я тоже буду беречь твою маму. Хорошо?

Пауза. Он слышал, как девочка на том конце провода обдумывает его слова. Семейные советы по безопасности и доверию, которые она усвоила за свои семь лет, видимо, включали пункт «не доверять незнакомым мужчинам». Но он был не совсем незнакомый. Он был друг. Он разговаривал со звездами. Он обещал.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Только вы ей не говорите, что я разрешила. А то она будет волноваться. Она не любит, когда меня кто-то берет под шефство, говорит, я сама справлюсь. Но вы потихоньку. Ладно?

– Ладно, – улыбнулся Егор, и эта улыбка, впервые за долгое время, была искренней. – Потихоньку.

– Ой, – вдруг встрепенулась Варя. – Ко мне Людмила идет, говорит, пора спать. А я еще не почистила зубы! Ой-ой-ой. – В ее голосе послышалась комическая паника. – Мне надо бежать. Вернее, не бежать, а ехать, у меня кровать на колесиках. Вы еще позвоните?

– Позвоню, – пообещал Егор. – Обязательно позвоню.

– Хорошо. Спокойной ночи, дядя Егор. Пусть вам звезды снятся. Даже если их не видно.

– Спокойной ночи, Варя. И спасибо тебе.

– За что? – удивилась она.

– За звезды, – сказал он. – За то, что напомнила. Они всегда есть. Даже когда их не видно.

– Ага, – удовлетворенно сказала девочка. – Я же говорила. Ну все, пока-пока!

– Пока.

Короткие гудки. Тишина обрушилась на кабинет с новой силой, но теперь это была другая тишина. Не пустая, не давящая. Наполненная. Он все еще сжимал трубку, прижимая ее к уху, хотя там уже давно ничего не было. Смотрел в темное окно, за которым не было звезд, и чувствовал, как по щеке медленно ползет влажная дорожка.

Он не плакал. Он не помнил, когда плакал в последний раз – может быть, в детстве, когда мать впервые сказала ему, что он никогда не сможет иметь детей. Тогда он плакал от страха перед собственной неполноценностью. Сейчас слезы были другими – солеными, жгучими, очищающими. Слезами стыда и благодарности. Стыда за то, каким отцом он был эти восемь лет. Благодарности за то, что девочка, которую он бросил, выросла с таким сердцем.

Он медленно опустил трубку на стол. Посмотрел на свои руки – они дрожали мелкой, противной дрожью. Сжал их в кулаки. Боль в свежих ссадинах на костяшках была приятной, знакомой. Она возвращала в реальность, в тот мир, где он был сильным, успешным, контролирующим.

Но этот мир только что дал трещину. Сквозь бетон его уверенности, сквозь сталь его цинизма, сквозь броню его равнодушия прорвался тонкий, хрупкий росток. Голос маленькой девочки, которая разговаривает со звездами и верит, что отец ее слышит.

Отец. Он. Его слышит.

Он встал из-за стола, подошел к панорамному окну. Город сиял внизу, равнодушный и прекрасный. Тучи все так же закрывали небо. Но где-то там, за ними, действительно были звезды. Варя сказала. А Варя не врет.

Он снова подошел к столу, открыл ящик. Достал белый конверт с результатами анализов. Посмотрел на цифры, которые знал уже наизусть. 99.9%. Три девятки после запятой. Абсолютная, неоспоримая вероятность.

– Она моя, – сказал он вслух, и голос его дрогнул, но не сломался. – Моя дочь.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и прекрасные, как рождение новой звезды. Он произнес их впервые. Не мысленно, не в отчаянии, не в гневе. Спокойно, утвердительно, окончательно. Как приговор самому себе. И как надежду.

Он убрал конверт обратно в ящик. Задвинул его. Посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. В Германии половина десятого. Варя уже спит, почистив зубы и, наверное, обнимая своего одноухого зайца. Рита, вероятно, еще не спит. Готовится к завтрашней тренировке, или перебирает вещи, или просто сидит в темноте, глядя на стену.

Он взял телефон. Набрал ее номер. Долгие гудки. Четыре. Пять. Шесть.

– Алло? – ее голос был настороженным, усталым. Она смотрела на незнакомый номер и не знала, что это он. Сотовый, с которого он звонил, не был ей знаком.

– Это я, – сказал Егор. – Не вешай трубку. Пожалуйста.

Тишина. Он слышал ее дыхание – прерывистое, неровное. Слышал, как скрипнул стул, на который она, видимо, села. Представил ее кухню, дешевый линолеум, заклеенное окно, одну кружку на столе.

– Что случилось? – спросила она, и в ее голосе не было враждебности. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который привык ждать удара.

– Ничего, – сказал он. – Я просто… я звонил в клинику. Говорил с Варей.

Она молчала. Он слышал, как изменилось ее дыхание – стало более поверхностным, напряженным.

– Зачем? – спросила она наконец.

– Я не знаю, – честно ответил он. – Просто захотел услышать ее голос. Она… она сказала, что разговаривает со звездами. Что рассказывает им про папу. Про меня.

Тишина стала другой – не враждебной, не напряженной. Просто… тишиной. В ней было что-то от того самого звездного неба, о котором говорила Варя. Пустота, наполненная светом.

– Она тебя ждала, – сказала Рита, и голос ее дрогнул. – Все эти годы. Я не говорила ей о тебе, но она… она чувствовала. Спрашивала, где папа, почему он не приходит, почему не звонит. Я говорила, что ты далеко, что у тебя важные дела. А она отвечала: «Ничего, папа вернется. Я подожду». – Рита всхлипнула, коротко, сдавленно. – Ты даже не представляешь, каково это – каждый день врать ребенку, что его отец просто занят, а не бросил его еще до рождения.

– Я знаю, – сказал Егор, и голос его был хриплым, чужим. – Я знаю, Рита. И я… я не прошу прощения. Потому что его нельзя заслужить словами. Но я хочу, чтобы ты знала: сегодня я впервые за восемь лет почувствовал себя отцом. Не биологическим донором, не спонсором операции. Отцом. И это чувство… оно меняет все.

Она молчала долго. Так долго, что он начал думать – сбросила вызов, не выдержав этой откровенности. Но линия была жива. Он слышал ее дыхание – ровное, глубокое, успокаивающееся.

– Не обещай мне ничего, Краснов, – сказала она наконец. – Не клянись, не уверяй, не строй планы. Просто… будь там, где обещал быть. Завтра в семь утра. На тренировке. Это все, что я могу от тебя принять.

– Я буду, – сказал он.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Она положила трубку первой. Короткие гудки ворвались в тишину кабинета, разбивая хрупкое, только что возникшее между ними равновесие. Егор медленно опустил телефон на стол. Посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.