Катерина Алейн – В плену Танго (страница 20)

– Я ничего не говорил, – поправил он ее, и его взгляд стал ледяным, останавливающим. – Был ужин. Ужин окончен. У всего есть своя цена и срок действия. Твое время истекло.

Не дожидаясь ответа, он кивнул управляющему и направился к выходу, оставив спутницу в немом, обидном изумлении. Ему было абсолютно все равно. Она была вещью. Вещью, которая не оправдала ожиданий. Таких вещей в его жизни было много. Они были взаимозаменяемы.

На улице его ждал другой автомобиль. Он молча сел на заднее сиденье.

– Домой, – бросил водителю, не глядя.

Машина тронулась. Огни ночного города поплыли за тонированным стеклом, размазанные в золотые и алые полосы.

Когда машина остановилась у подъезда его башни, а охранник почтительно распахнул дверь, привычное чувство удовлетворения от возвращения в свою крепость не наступило. Вместо него была какая-то смутная, неприятная опустошенность.

Пентхаус встретил его безупречной, вымеренной тишиной. Дорогая отделка, дизайнерская мебель, панорамные окна на весь город – все кричало о богатстве, о достижениях, о вершине. И все было мертвым. Безжизненным. Как тот ресторан. Как тот ужин. Как его нынешнее существование.

Он сбросил пиджак на спинку кресла, расстегнул манжеты и подошел к барной стойке. Налил виски, но не стал пить. Просто держал тяжелый хрустальный стакан в руке, ощущая его холод. Взгляд упал на одну из полок, где среди дизайнерских безделушек стояла маленькая, невзрачная фарфоровая статуэтка – танцующая пара. Сувенир. Дурацкий, дешевый сувенир. Он не помнил, откуда она взялась. И вдруг – помнил.

Это было не здесь. Это было шесть с половиной лет назад. Не ресторан. Какое-то уличное кафе у воды. Лето. Он, молодой, наглый, уверенный в своей неотразимости. И она. Рита. Девушка в простых джинсах и белой футболке, с еще не уложенными в тугой профессиональный пучок волосами, которые ветер срывал и развевал вокруг ее смеющегося лица. Она смеялась тогда. Искренне, громко, заразительно. Над его чересчур вычурным заказом, над какой-то его неуклюжей шуткой, над всем миром сразу. И в этом смехе, в этих глазах, широко распахнутых и сияющих чистым, ничем не затемненным светом, было столько жизни, столько доверия к миру и… к нему, что сейчас, через призму лет, предательств и его собственной черствости, на эту память было почти больно смотреть.

Они гуляли потом по набережной. Он купил ей эту дурацкую статуэтку у уличного торговца. «На память о том, как я тебя покорил», – пошутил он тогда напыщенно. Она взяла ее, повертела в руках, и ее смех сменился внезапной, странной серьезностью. «Покорить можно крепость, Егор, – сказала она тихо. – А люди… люди либо открывают двери, либо нет. И если открывают, то это навсегда. Иначе это не двери, а ширма».

Он тогда не понял. Счел ее романтичной дурочкой. А потом… потом случилось «то», из-за чего все рухнуло. Он поверил матери. Оттолкнул ее. Вычеркнул. А статуэтка каким-то чудом затесалась среди его вещей, переезжала с ним, и сейчас стояла здесь, немым укором, напоминая о той двери, которую он не просто не открыл – он захлопнул ее перед ней со всей силы, даже не попытавшись заглянуть внутрь.

Он резко поставил стакан на стойку, не притронувшись. Звук гулко отозвался в тишине. Он подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Его отражение в темноте было призрачным, наложенным на мозаику городских огней, которые он когда-то считал завоеванными.

Глава 9

Тишина в танцевальном зале на третью тренировку была иного качества. Не предвкушающая, не рабочая, а густая, тягучая, как смола, в которой тонули любые звуки. Она предвещала не работу, а столкновение. Егор вошел не как ученик, даже не как завоеватель. Он вошел как стихия, едва сдерживаемая тонкой пленкой цивилизованности. Его шаги, отбивавшие четкий, агрессивный ритм по паркету, казалось, оставляли после себя не следы, а трещины. На нем была черная футболка и спортивные штаны, но даже в этой демократичной одежде он нес на себе ауру неоспоримой, ядовитой власти. И сегодня эта аура была заряжена до предела.

Последние двое суток грызли его изнутри. Отчет Вити о фонде «Милосердие» лежал на столе мертвым, неопровержимым доказательством материнского предательства. Косвенные улики, офшоры, завышенные расходы – все кричало о системе, выстроенной Жанной Львовной. Системе, в которую угодили они с дочерью. А параллельно шли переговоры по азиатскому контракту, которые внезапно уперлись в глухую, непонятную стену. Чьи-то «рекомендации» свыше, внезапные бюрократические проволочки, холодная вежливость партнеров, сменившаяся настороженностью. Почерк был знакомым – изощренным, женским, тотальным. Мать атаковала, пытаясь выбить почву из-под ног, вернуть его под контроль. И самая гнусная часть заключалась в том, что часть его, та самая, что тридцать лет была «Егорушкой», кричала от ужаса и звала сдаться, вернуться в теплое, удушающее лоно ее одобрения.

И над всем этим – лицо Риты. Не лицо врага или просительницы. Лицо судьи. Лицо человека, который видел его насквозь еще тогда, восемь лет назад, и теперь, через годы унижений и борьбы, просто констатировал факт его морального банкротства. Ее молчаливая стойкость в той убогой квартире была хуже любого обвинения. Она была живым укором. И сегодня он пришел сюда не учиться танго. Он пришел сокрушить этот укор. Вернуть себе ощущение контроля любой ценой.

Он швырнул сумку к зеркальной стене. Звук грохнул, как выстрел, разбивая тягучую тишину.

– Начинаем, – бросил он сквозь зубы, не удостаивая ее взглядом. Глаза его были прищурены, будто он рассматривал не человека, а препятствие на пути.

Рита стояла в центре зала, в своем обычном «рабочем» обличье: черные облегающие леггинсы, серая майка, волосы, собранные в тугой, низкий хвост. Но сегодня в ее позе не было нейтральности. Была собранность часового на границе. Она чувствовала бурю, исходившую от него, и ее собственное тело ответно напряглось, мышцы спины и пресса сгруппировались в готовности не к танцу, а к отражению атаки.

– Разминка, – ее голос прозвучал ровно, но в нем, если прислушаться, звенела та же сталь, что и в его. – Пятнадцать минут. Базовый комплекс.

– Нет, – отрезал он, делая шаг вперед. Пространство между ними сжалось, зарядилось статическим электричеством. – Нет больше этих дурацких кульбитов. Я вижу, что ты делаешь. Ты топишь время. Наслаждаешься маленькой властью, которую тебе дали мои деньги. Пытаешься сломать меня, как я, по-твоему, сломал тебя когда-то. – Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. – Но игра окончена, Маргарита Львовна. Ты продала свое время. Так продай его правильно. Показывай танец. Сейчас.

Она не отступила ни на миллиметр. Наоборот, ее подбородок приподнялся. Зеленые глаза, обычно такие холодные и аналитические, вспыхнули открытым, ничем не прикрытым пламенем.

– Вы ошибаетесь, – сказала она, и каждое слово падало, как отточенная льдинка. – Я не наслаждаюсь. Каждая секунда здесь, в метре от вас, – это пытка. Каждое ваше прикосновение на прошлом уроке было… физическим напоминанием о том, как низко я могу пасть ради своего ребенка. – Голос ее на мгновение дрогнул, выдавая ту пропасть отчаяния, что скрывалась под ледяной коркой. Но она взяла себя в руки, и следующий фразы прозвучали еще тверже. – Но я здесь. И я буду делать свою работу. Честно. Так, как я умею. А я умею учить. Но вы – не ученик. Вы – саботажник. Вы пришли не учиться, а самоутверждаться. На мне. И я не позволю этого. Ни за какие деньги.

– Ты ВСЕ позволишь! – взорвался он, и его голос, сорвавшись, ударил в стены, заставив задрожать даже зеркала. Он вскинул руку, указывая на нее пальцем, и этот жест был таким примитивно-угрожающим, что Рита инстинктивно чуть отвела плечо, готовясь к защите. – Я купил тебя! Купил твое время, твои знания, твое присутствие здесь! И если я говорю «танцуем» – мы ТАНЦУЕМ! Или ты думаешь, твой контракт с клиникой нерушим? Ты думаешь, я не могу одним звонком превратить эту сделку в пыль? Оставить тебя с твоим беспомощным ребенком и долгом в сотни тысяч, о котором ты даже не успела узнать?

Это была низость. Та самая, на которую он раньше не опустился бы, даже в мыслях. Но сегодня, здесь, доведенный до предела собственной беспомощностью перед материнскими интригами и ее ледяным презрением, он вытащил это оружие. И тут же возненавидел себя. Но было поздно. Слова повисли в воздухе, ядовитые и липкие.

Рита замерла. Весь ее напряженный стан дрогнул, будто от удара хлыстом. Лицо побелело до прозрачности, только глаза, огромные и темные от шока, горели адским огнем. Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько ненависти, боли и… разочарования, что его собственное отражение в ее зрачках показалось ему чудовищем.

– Так, – прошептала она, и этот шепот был страшнее крика. – Вот оно. Истинное лицо. Спасибо, что показали. – Она сделала шаг назад, не от страха, а словно отряхиваясь от скверны. – Хорошо. Танцуем. Как вы приказали. Но знайте, Егор Краснов, – ее голос окреп, налился металлом, – что с этого момента между нами нет ничего. Никакой сделки. Только долг. Мой долг – отработать. Ваш – заплатить. И когда этот счет будет закрыт, если вы посмеете хоть пальцем тронуть лечение моей дочери… – она на мгновение замолчала, ища слова, и нашла самые страшные, самые простые, – я убью вас. Не метафорой. Руками. Я была спортсменкой высшего уровня. Я знаю, как ломаются кости. И мне нечего будет терять. Понятно?