Катерина Алейн – В плену Танго (страница 19)

Самое трудное ждало впереди. Она взяла телефон. Палец дрожал, но она набрала номер администратора школы, Маши.

– Маш, это Рита, – голос прозвучал чужим, надтреснутым.

– Риточка! Боже, как ты? Как Варюшка? Все только и говорят…

– Выписалась, – коротко оборвала она поток сочувствия. Ей было невыносимо его слушать. – Слушай, мне нельзя терять ни минуты. С завтрашнего дня я выхожу на работу. На полную.

– Ты что?! У тебя же гипс! Ты не можешь!

– Не могу – это для тех, у кого есть выбор, – голос Риты стал ровным, металлическим. – У меня его нет. У меня есть счет на сто тысяч долларов за операцию дочери. И время, которое работает против нас. Поэтому мой график – с семи утра до последнего ученика. Берем всех. Без исключений. Петю, который вечно путает лево и право. Тетю Галину, которая хочет «подтянуть ягодицы танцуя». Всех, кто готов платить.

– Но Рита…

– И цена, – перебила она, и в ее тоне зазвучала та самая сталь, что не сломалась в больнице. – Мой новый ценник за индивидуальный час – пятьсот долларов. Наличными или переводом на карту сразу после занятия.

В трубке повисло долгое, ошарашенное молчание. Рита слышала, как на другом конце затаили дыхание.

– Пятьсот… долларов? – наконец выдавила Маша. – Рита, это… этого просто не будет! Никто не согласится! Даже для тебя!

– Моя дочь прикована к постели! – крикнула Рита, и крик этот вырвался из самой глубины, срываясь на хрип. – Ей нужна операция за сто тысяч, иначе она НИКОГДА не встанет! Понимаешь это слово? НИКОГДА! Я не прошу! Я предлагаю купить час времени лучшего тренера, который у них когда-либо будет! Я продаю не массаж и не развлечение! Я продаю мастерство, которое ставило чемпионов! И спасение моей дочери не может стоить дешевле! Пятьсот. Это окончательно. Кто готов – записывай. Кто нет – их право. У меня нет сил и времени уговаривать.

Она тяжело дышала, слушая тишину. Слезы текли по ее лицу, но голос больше не дрожал. В нем была только выжженная, безжалостная решимость.

– Хорошо, – прошептала Маша после паузы. В ее голосе слышались и ужас, и сострадание, и какая-то отчаянная солидарность. – Я… я всем объявлю. Объясню. Но, Рита… даже если найдутся два-три человека…

– Найдутся, – перебила ее Рита. – Или я найду их сама. Спасибо.

Она положила трубку. Силы, собранные в кулак для этого разговора, ушли, оставив после себя дрожь во всем теле и пустоту в желудке. Она машинально потянулась за стаканом воды, и взгляд упал на экран телефона, который в это время вспыхнул новым уведомлением. Местное светское сообщество «Азбука роскоши», на которое она когда-то подписалась из любопытства, а потом забыла отписаться. Алгоритм, глухой к личным трагедиям, услужливо подкинул «тренды вечера».

Яркая, сверкающая фотография. Интерьер, который кричал о деньгах тише, но убедительнее любого аукциона. Стол, уставленный хрусталем, серебром, изысканными блюдами. И в центре композиции – он. Егор Краснов. В идеально сидящем темном костюме, с непринужденной, слегка насмешливой улыбкой. Рядом – ослепительная блондинка в платье, которое, казалось, было соткано из самих понятий «гламур» и «недоступность». Подпись: «Неизменный фаворит: Егор Краснов и новая спутница задали высочайшую планку вечера в «Эсперо». По неофициальным данным, счет мог составить пятизначную сумму в долларах».

Рита уставилась на фотографию. На его сытое, самодовольное лицо. На бокал вина в его руке, который, она знала, стоил больше, чем она тратила на еду за неделю. «Пятизначную сумму в долларах». Слова ударили по сознанию с тупой, издевательской силой. Его пятизначная сумма за вечер. Ее пятизначная сумма (в десять раз большая) за жизнь дочери.

Она не искала этой новости. Она ворвалась в ее хрупкий, изолированный от всего мир боли, как напоминание о другой вселенной. О вселенной, где сто тысяч долларов – это не приговор, а сумма, которую можно легко оставить в ресторане за десяток таких вечеров. О вселенной, где ее трагедия была бы в лучшем случае поводом для краткой, светской беседы за бокалом чего-то дорогого.

Холодная, острая ярость, похожая на ледяную иглу, пронзила ее насквозь. Она не завидовала девушке. Она презирала его. Его слепое, купленное благополучие. Его существование в параллельной реальности, где деньги были игрушками, а не вопросом жизни и смерти. Его мир, который мог бы стать спасением, но даже не подозревал, что где-то рядом, в том же городе, тонет его собственная плоть и кровь.

Она с силой выдохнула, выключила экран и швырнула телефон на диван. Смотреть больше не было сил.

Ее мир снова сжался до четырех стен, до ноющей боли в сломанной ноге, до свинцовой тяжести в груди и до одного-единственного, хрупкого оружия – собственной воли, оцененной теперь в пятьсот долларов в час. Дорого? Для мира Егора Краснова – смехотворно. Для нее – цена последнего издыхания гордости, превращенной в товар высшей категории.

***

В «Эсперо» царила не просто атмосфера роскоши. Царила атмосфера исключительности, тщательно сконструированная и поддерживаемая на уровне каждого жеста официанта, каждой ноты в фоновой музыке, каждого оттенка света. Воздух был прохладен, ароматен и стои́л денег сам по себе.

Егор Краснов откинулся на спинку стула из темного полированного дерева, наблюдая за своей спутницей – Николь, если он правильно помнил. Или Натали? Модель, актриса, инфлюенсер – какая-то смесь всего этого. Безупречная внешность, отточенные манеры, умение слушать с выражением живейшего интереса. Идеальный компаньон для вечера, который должен был стать глотком легкомыслия после недели, насыщенной сложными переговорами и неприятными… мыслями. Мыслями, которые, как назойливые осы, кружились вокруг докладов Вити и воспоминаний о холодных зеленых глазах в танцевальном зале.

– …и потом стилист такой говорит: «Этот цвет – твой must-have этого сезона!», – звенел голос Николь-Натали, сияя наглой, отрепетированной восторженностью. – А я думаю: «Боже, он же прав!»

– Ошеломляющее прозрение, – произнес Егор сухо, отхлебывая вино. Оно было превосходным, выдержанным, сложным. И абсолютно безвкусным для него в данный момент. – Надеюсь, он выставил соответствующий счет за это озарение.

Девушка засмеялась – слишком звонко, слишком искусственно. Звук резанул слух. «Боже, да она же как красивый, дорогой попугай», – промелькнуло у него в голове с внезапным раздражением. Ему вдруг, с обжигающей ясностью, представилось другое лицо. Не смеющееся. Напряженное, бледное, с глазами, в которых бушевала не глупость, а целая буря боли, ярости и невероятной, несгибаемой силы.

– Егор, ты совсем меня не слушаешь! – капризный тон вернул его к реальности.

– А должно быть интересно? – спросил он, прямо глядя на нее. В его взгляде не было ни злости, ни игры – лишь холодная, отстраненная констатация.

Она на секунду опешила, губы сложились в обиженную бантик, но быстрая перестройка была частью ее профессии. Она засмеялась снова, уже менее уверенно. – Ты такой… непредсказуемый!

«Непредсказуемый», – мысленно повторил он. Нет. Он был предельно предсказуем. Он покупал красивые вещи, красивые вечера, красивых спутниц. И все они, как эта винная карта, как это меню, как эта девушка, были предметами роскоши. Предметами, которые можно было оценить, приобрести, использовать и забыть, когда они надоедали или переставали выполнять свою функцию. Функцию этого вечера была – отвлечь. И она не выполнялась.

Он поймал взгляд метрдотеля и едва заметным движением кисти запросил счет. Управляющий, а не официант, приблизился с тем же бесшумным, почтительным изяществом и положил рядом с Егором тонкий кожаный футляр. Краснов открыл его, скользнул взглядом по последней строке.

$11,200. Одиннадцать тысяч двести долларов. За ужин. За вино, которое не согрело душу. За еду, которая не доставила удовольствия. За общество, которое раздражало. За несколько часов, убитых в безупречной, но абсолютно безжизненной декорации.

Он даже не моргнул. Просто достал из внутреннего кармана пиджака свою черную, матовую карту и положил ее поверх счета. Управляющий, не глядя на сумму (истинный профессионал), забрал ее для проведения платежа.

– Ого, – не удержалась от шепота его спутница, успевшая заглянуть в футляр. В ее глазах вспыхнул не стыд и не изумление, а быстрый, хищный расчет. – Это же…

– Это бумага, – холодно оборвал он, и в его голосе прозвучало такое откровенное, почти оскорбительное пренебрежение, что девушка смолкла, покраснев. – Цифры на бумаге. Они не имеют запаха, вкуса и, как выясняется, способности развлекать. Они лишь фиксируют факт обмена товарами и услугами. В данном случае – весьма посредственными.

Он подписал возвращенный чек размашистой, небрежной подписью, добавив чаевые, которые заставили бы даже видавшего виды управляющего едва заметно выдохнуть. Все было сделано быстро, автоматически, без участия сознания. Как дыхание.

Но внутри, против его воли, сработал какой-то иной механизм. Не финансовый.

Он поднялся, отодвинув стул.

– Мой водитель отвезет тебя, – сказал он, глядя куда-то мимо девушки, уже накидывавшей на плечи легкую, невероятно дорогую накидку.

– Но мы же… ты говорил… – в ее голосе зазвучали нотки капризного ребенка, которому не дали обещанную конфету.