Катерина Алейн – В плену Танго (страница 18)
В это время, в своей уютной, пропитанной запахом ладана и сушеных трав квартире, Антонина Сергеевна Вышнепольская медленно опустила телефонную трубку на рычаг старого аппарата. Ее руки слегка дрожали. В груди щемило, предательски и знакомо. Она подошла к окну, задернутому плотной тканью, потом резко дернула шнур, впуская в комнату бледный зимний свет. Он упал на полку с новыми книгами: «Путь к просветлению», «Отпусти свои привязанности», «Кармические узлы и как их развязать».
Она взяла одну из них, прижала к груди, как щит. «Очищение, – думала она, глядя в одну точку перед собой, где в пылинках кружился солнечный луч. – Надо очищаться. Их карма – не моя карма. Их выбор – их страдание. Я не могу брать на себя это. Не могу. Это утянет меня на дно. Я уже тонула. Больше не могу». Она повторяла это как мантру, заглушая другой, тихий, назойливый голос, который шептал о маленькой девочке с ее же глазами, о дочери, чей голос только что звучал так, как будто она уже стоит на краю. «Нет, – мысленно крикнула она этому голосу. – Я выстрадала свое право на покой. Я заслужила его. Они сами… они сами все сломали. Своим упрямством. Своей гордыней».
Чтобы окончательно заглушить внутреннюю тревогу, она включила телевизор. На экране появилось лицо улыбчивого мужчины в белых одеждах. Он говорил мягким, гипнотическим голосом о свободе от страданий близких, о том, что истинная любовь – это позволить душам проходить свои уроки, даже самые болезненные, без нашего вмешательства. Антонина Сергеевна подняла звук, села в свое кресло, укуталась в плед и уставилась на экран, жадно ловя каждое слово. Это была ее реальность теперь. Чистая, правильная, духовная. Реальность, в которой не было места сломанной внучке и дочери, чья жизнь всегда была для нее слишком ярким, слишком болезненным укором, слишком живым напоминанием о ее собственной неудавшейся, несмелой жизни. Она дистанцировалась. Окончательно.
Глава 8
Дверь захлопнулась с таким глухим, окончательным звуком, будто за ней осталась не просто больничная палата, а последний оплот условной безопасности. Тишина, ворвавшаяся в прихожую, была тяжелее гипса на ноге. Она была густой, осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Рита облокотилась о косяк, позволив костылю выскользнуть из ослабевшей руки. Деревяшка грохнула на линолеум, и этот резкий звук заставил ее вздрогнуть – он был таким живым, таким реальным по сравнению с приглушенным гулом мониторов и шагов в коридоре.
Она стояла, не двигаясь, пытаясь освоиться в знакомом пространстве, которое вдруг стало чужим. Воздух пах не лекарствами, а пылью, затхлостью закрытого помещения и чем-то еще – невыносимой пустотой. Пустотой, которая звенела в ушах после двух недель, наполненных хоть каким-то движением, хоть чьими-то голосами, хоть иллюзией, что что-то происходит, что за тебя борются.
Гипс от колена до щиколотки был не просто тяжелым. Он был саваном для ее прежней жизни, жизни, в которой ее тело было инструментом, оружием, источником гордости и дохода. Теперь это был якорь, приковывающий к беспомощности, к медлительности, к состоянию инвалида. Она сделала несколько неловких прыжков на здоровой ноге, цепляясь ладонью за стену, и рухнула на край дивана. Сидела, сгорбившись, уставившись в потертый коврик под ногами. Мысли отказывались складываться в четкую картину. Было только общее, всепоглощающее чувство – стена. Стена из ста тысяч долларов. Непроницаемая, высоченная, сложенная из кирпичей с высеченным на них словом «НИКОГДА». «Никогда не встанет», – сказал врач. И эта стена стояла теперь не только перед Варей. Она стояла здесь, в этой комнате, перекрывая воздух, свет, будущее.
Чтобы не захлебнуться в этом ощущении, нужно было двигаться. Хоть что-то делать. Рита поднялась, допрыгала до кухни, включила свет. Тусклая люстра-таблетка мигнула, затем зажглась, отбрасывая желтоватый свет на немытую плиту, пустую раковину, стол с одинокой кружкой. Она открыла холодильник. Почти пусто. Пачка масла, бутылка с застоявшейся водой. Даже еда здесь казалась признаком какого-то другого, нормального быта, к которому у нее больше не было доступа.
Она налила воды, выпила залпом, чувствуя, как холод обжигает пустое, сжатое в комок от стресса нутро. Потом, волоча гипсовую ногу, вернулась в комнату и подошла к зеркалу в полный рост. Потускневшее, с полосой темноты по краю.
То, что она увидела, заставило ее отпрянуть. Не от уродства – от полной чуждости. В стекле стояла не она. Стояло изможденное существо с сероватой кожей, резко выпирающими скулами и огромными, ввалившимися глазами, обведенными синими тенями, похожими на гематомы. Глаза, всегда горевшие на паркете азартом и властью, теперь были потухшими, пустыми. В них плавала лишь усталость, осевшая на самое дно, и тихий, леденящий ужас. Волосы, собранные в небрежный хвост, потеряли блеск и жизненную силу, напоминая паклю. Под тонкой хлопковой майкой отчетливо проступали контуры ребер, ключиц, острые углы плеч – тело, лишенное мышц, оставшееся одним напряженным нервом.
«Кто это?» – прошептали ее губы. Зеркало молчало. Оно показывало лишь факт: женщину, раздавленную обстоятельствами. Мать на краю.
Паника, которую она сдерживала все эти дни ради дочери, ради врачей, ради необходимости держаться, начала подниматься черной, холодной волной. Сперва – ледяные пальцы. Потом – ком в горле, мешающий дышать. Стены комнаты поплыли, начали сжиматься, давить. Воздух стал густым, как сироп. Знакомый приступ. Она зажмурилась, уперлась ладонями в край тумбы под зеркалом. «Дыши. Просто дыши. Не сейчас».
Нужно было занять руки. Заставить мозг работать, а не цепляться за образ стены. Она опустилась на корточки (здоровая нога дрожала от напряжения) и вытащила из-под дивана картонную коробку. «Архив». Слово звучало насмешкой. В коробке лежало немногое, что она не стала распаковывать после спешного переезда сюда, после изгнания из родной квартиры: несколько фотографий, грамоты в дешевых рамках и… небольшой, но плотный конверт.
Она высыпала его содержимое на диван. Визитки. Шесть, семь гладких прямоугольников, пахнущих дорогой бумагой и чем-то еще – скрытым посылом, намеком. Их вручали ей в разное время. Мужчины (всегда мужчины) после мастер-классов или даже обычных уроков. Не смотрели на технику. Смотрели на бедра, на изгиб спины. Говорили не о ритме, а о «индивидуальных занятиях в неформальной обстановке», о «частном коучинге». Она всегда отказывала. Холодно, вежливо, без объяснений. Но визитки… почему-то не выбрасывала. Засовывала в карман, потом сметала в этот конверт. Зачем? Как амулет от бедности? Или как стыдное, затаенное знание о другой цене, которую могло бы иметь ее тело, если бы она согласилась забыть о себе?
Одна карточка отличалась от других откровенной наглостью. «Александр Волков. Организация эксклюзивного досуга для взыскательных клиентов». И от руки, сбоку: «Для уникальных талантов – уникальные условия. Абсолютная конфиденциальность».
Рита взяла этот кусочек картона. Он был холодным и скользким, как чешуя змеи. Она представила звонок. Бархатный голос Волкова, знающего цену всему. Его «условия». Чужую квартиру или номер в отеле. Платье, которое выберет не она. Взгляд, оценивающий не грацию, а товар. И цифры. Цифры, которые могли бы перечеркнуть несколько нулей из того чудовищного долга в сто тысяч. Месяц, от силы два такой «работы» – и, возможно, удалось бы успеть.
В горле встал спазм. Ее вырвало сухо, беззвучно. Она швырнула карточку прочь, как будто она обожгла пальцы. Нет. Это был бы не шаг. Это было бы падение в бездну, из которой нет возврата. Она перестала бы быть собой. Перестала бы быть матерью, способной смотреть дочери в глаза. Кто тогда понадобится Варе? Красивая, разодетая кукла с пустотой вместо души? Нет. Никогда.
С яростью, рожденной от отчаяния и омерзения к самой себе за то, что эта мысль вообще пришла в голову, она сгребла все визитки обратно в конверт. Поднялась, допрыгала до кухни и, не глядя, швырнула гладкий пакет в мусорное ведро. Сверху накрыла смятым пакетом из-под хлеба. Выбросила. Решение было болезненным, как отсечение гниющей конечности, но оно принесло странное, леденящее облегчение. Этот путь был отрезан. Навсегда. Теперь оставался только один – прямой, тяжелый, честный. Тот, где ее оружием было лишь ее мастерство.
Она вернулась в комнату, тяжело опустилась за стол. Открыла блокнот. На чистой странице вывела крупно, с нажимом: ЧТО ПРОДАТЬ. И под этим, с новой, безжалостной честностью, стала выписывать пункты, каждый из которых был ударом по памяти и гордости.
Серьги. Золотые капли с бриллиантовой пылью. Подарок «той» эпохи. От человека, который теперь был для нее просто Красновым. Она ненавидела их. Ни разу не надела после разрыва. Но выбросить не поднялась рука. Слишком дорогие. Теперь это просто металл и камни. Ломбард.
Ноутбук. Старый, но рабочий.
Фотоаппарат. Зеркалка, с которой когда-то снимала первые успехи учеников.
Коллекция. Все эти кубки, статуэтки, медали в бархатных футлярах. Блестящая мишура прошлой жизни.
Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза. Это была пыль. Жалкая горстка пыли у подножия финансовой горы. Но начинать нужно было с чего-то. Нужно было чувствовать, что она что-то делает. Любое действие, даже символическое.