Катерина Алейн – В плену Танго (страница 16)

Прошло семьдесят два часа. Трое суток. Вечность, разделенная на бесконечные отрезки между посещениями врачей, процедурами, мучительным ожиданием, когда Варя ненадолго приходит в себя, чтобы снова провалиться в забытье. Собственная сломанная нога, загипсованная и нестерпимо зудящая под повязкой, была не более чем досадным, ничтожным недоразумением. Настоящая травма была здесь. В этой палате, наполненной запахом антисептика, лекарств и страха. В этом хрупком теле, опутанном проводами, капельницами и датчиками, как паутиной. В странной, пугающей неподвижности маленьких ног под простыней.

Дверь открылась без стука, на том вздохе тишины, что бывает между пиками аппарата. Вошел Петр Сергеевич, лечащий врач. Немолодой, с лицом, изрезанным морщинами усталости и тысячами прочитанных трагедий. За толстыми стеклами очков его умные глаза казались еще больше, еще печальнее. В его руках была знакомая серая папка. И стопка больших, негабаритных конвертов с рентгеновскими снимками и результатами МРТ. Сердце Риты, уже бившееся неровно и глухо, как арестант о дверь камеры, замерло, а потом рванулось в бешеной, животной панике.

Она знала этот взгляд. Не понаслышке. Она видела его на лицах спортивных врачей, когда те выносили вердикты карьерам: «Разрыв крестообразной. Больше танцевать не сможешь». «Перелом плюсневых. Забудь о профессиональном паркете». Тогда это казалось концом света. Но не для нее. Теперь она понимала – эта боль коснулась ее, но с гораздо большей силой. Черновые наброски Апокалипсиса. Настоящий приговор звучал иначе. И сейчас он висел в воздухе, заключенный в этой серой папке.

– Маргарита Львовна, – его голос был тихим, почти бережным, и от этой бережности стало еще страшнее. – Можно выйти на минутку? Поговорить.

Она кивнула, не в силах издать ни звука. Комок в горле был размером с кулак. Она поднялась, неловко опершись на костыль. Сломанная нога отозвалась тупой, фоновой болью – ничто по сравнению с леденящим холодом, который уже полз изнутри. Она последовала за ним по коридору, мимо таких же закрытых дверей, за которыми, она знала, творились другие, но оттого не менее страшные, драмы. Ее собственные шаги, прихрамывающие, отдавались в пустом коридоре гулким эхом окончательности.

Кабинет Петра Сергеевича был крошечным, заставленным стеллажами с медицинскими журналами, моделями позвоночников и грудами бумаг. Он придвинул к световому столу второй стул для нее. Рита опустилась, чувствуя, как пластик холоден даже через джинсы. Врач молча разложил на столе снимки. Щелкнул выключатель. Из темноты стола всплыло призрачное, черно-белое свечение.

И тогда она увидела. Не нужны были медицинские знания. Инстинкт матери, та самая тончайшая связь, что тянется от сердца к сердцу, содрогнулась и закричала в немом ужасе. Линия позвоночника и вокруг – белые точки, крошечные, острые, как брызги стекла. Осколки.

– Маргарита Львовна, – начал Петр Сергеевич, и он смотрел не на нее, а на снимок, будто ища там последние аргументы для самого себя. – Я буду говорить с вами абсолютно прямо и честно. Как вы просили. И как того требует ситуация.

Рита кивнула, сжав челюсти так, что заболели виски.

– Говорите.

– У Вари сложнейший компрессионно-оскольчатый перелом позвонков, – его палец ткнул в самый центр кошмара на снимке. – Компрессия – это когда позвонок сплющивается. Оскольчатый – когда он дробится. Здесь и то, и другое. При таком механизме травмы неизбежно происходит повреждение спинного мозга, который проходит внутри позвоночного канала. Степень повреждения… – он сделал паузу, проглотил что-то, – по данным МРТ и клинической картине, является крайне тяжелой. Мы сможем собрать позвоночник снова, чтобы не было дальнейшего поражения. Но эта сборка будет просто временной панацеей. Это позволит сохранить живость спинного мозга и в дальнейшем обеспечить подвижность конечностей, восстановление возможности ходить. Но только если дальше провести грамотную терапию, в том числе оперативную, которая позволит стабилизировать весь позвоночный столб.

Воздух в кабинете стал вдруг разреженным, как высоко в горах. Рите потребовалось сознательное усилие, чтобы сделать вдох.

– Конкретно, Петр Сергеевич. Что это значит? Для нее. Завтра. Через месяц. Через год.

Он снял очки, устало протер переносицу, оставив на ней красные вмятины.

– Конкретно это значит, что мы сможем собрать позвоночный столб, вернуть проводимость нервным окончаниям, чтобы мышцы ног не атрофировались. Но ходить Варе строго запрещено до момента, пока не будет выполнен дополнительный синтез. А это значит, что она должна будет лежать. Постоянно. Только на спине. Малейшая нагрузка на позвоночник даже просто при попытке привстать – все проведение нервных импульсов будет прервано. И тогда начнут отказывать органы ниже существующей сейчас точки повреждения. А это – гарантированный летальный исход.

Каждое слово было ледяной иглой, входящей прямо в мозг. «Начнут отказывать». . «Прервано». «Гарантированный летальный исход».

– Это… навсегда? Чтобы без движения? – ее собственный голос прозвучал странно, отдаленно, как будто кто-то другой задавал этот чудовищный, наивный вопрос.

Петр Сергеевич вздохнул так глубоко, что, казалось, вобрал в себя всю тяжесть этого разговора.

– При таком характере повреждения, с такими осколками, сдавливающими нервную ткань… наша нейрохирургия, отечественная, на сегодняшний день, к огромному сожалению, бессильна. Мы можем провести операцию по стабилизации позвоночника – убрать осколки, поставить титановые конструкции, чтобы он не разрушался дальше. Это спасет жизнь. Но это временная мера. Для того, чтобы это было не навсегда, нужно, чтобы с позвоночником работали. Долго, упорно. И грамотно настолько, чтобы все начало работать.

Он снова посмотрел на снимок, будто проклиная его немое свидетельство.

– Без серии сложнейших, инновационных операций, направленных именно на реконструкцию самих позвонков… шансов на то, что Варя когда-либо сможет контролировать свое тело ниже уровня перелома… – он искал слово, самое точное, самое неумолимое, – их нет. Нет, Маргарита Львовна.

Слово «нет» повисло в воздухе не как констатация, а как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Но в следующую секунду врач, словно спохватившись, что перегнул, отсек даже призрачную надежду, добавил:

– Точнее, они настолько ничтожны, что оперировать ими – преступление. Мы говорим о долях процента. О случаях из разряда медицинского чуда.

Рита сидела, не двигаясь. Она чувствовала, как что-то внутри нее ломается с тихим, чистым хрустом. Не плачет. Не кричит. Ломается. Как тот самый позвонок на снимке. И на месте чего-то живого, теплого, что все эти три дня цеплялось за надежду («ушиб, сотрясение, все пройдет»), образуется ледяная, пустая пустота.

– Что… что тогда? – прошептала она. – Без этих… инновационных операций?

Его лицо стало еще мрачнее.

– Тогда мы стабилизируем позвоночник. Девочка выживет. Но она останется прикованной к постели. Навсегда. Пожизненная зависимость от посторонней помощи, от катетеров, от специальных приспособлений. – Он помолчал, глядя на ее белое, застывшее лицо. – И, Маргарита Львовна, организм ребенка не приспособлен к такой неподвижности. Будут осложнения – на почки, на легкие, пролежни, атрофия мышц, дистрофия костной ткани… Даже при самом идеальном уходе… Счет пойдет на годы. И качество этой жизни…– Он не договорил. Не нужно было.

«Качество этой жизни». Фраза резанула по живому. Какое может быть «качество» у жизни в четырех стенах, в зависимости от каждого движения сиделки, от каждой капельницы? У жизни, в которой нет бега, нет танцев, нет простой возможности подойти к окну? У жизни ее Вари, которая обожала движение, которая кружилась в пустом зале, изображая маму?

– Эти операции… – голос ее был хриплым, чужим. – Где?

– В основном, несколько клиник в Германии. Одна, может быть, в Швейцарии. Это очень узкая, очень дорогая специализация. Нейрохирургия высочайшего уровня… Технологии, которые у нас появятся лет через десять, не раньше.

– Сколько? – спросила она, и в этом слове был уже не вопрос, а начало какого-то нового, страшного расчета.

Петр Сергеевич откашлялся.

– Чтобы поставить девочку в очередь, провести полное обследование, сделать первую, самую сложную операцию по реконструкции и установке систем поддержки… От ста тысяч долларов. И это только начало. Потом реабилитация в специальном центре – это еще десятки тысяч. Возможны повторные вмешательства, замена имплантов… В сумме, на все про все, может потянуть на полмиллиона. Долларов.

Цифры прозвучали не как числа, а как заклинания, вызывающие демонов из самых потаенных слоев ада. Сто тысяч. Долларов. У нее на счету было триста тысяч рублей. Остатки от продажи машины после того, как она поняла, что с Варькой надо быть всегда на связи, и такси дешевле. Съемная квартира, которую она едва тянула. Работа тренера, которую она могла потерять в любой момент из-за этого больничного, из-за того, что не сможет ходить сама. И все это – капля в море. Пшик. Пыль.

И тогда, сквозь леденящий ужас, пробилась мысль. Единственная. Последняя соломинка в этом уже почти захлестнувшем ее океане отчаяния. Мать. Антонина Сергеевна. Она должна знать. Она… не поможет деньгами, у нее их нет. Но она должна быть здесь. Должна взять ее за руку, просто молча посидеть рядом, разделить эту невыносимую тяжесть. Она – мать. Разве матери не для этого? Чтобы быть последним прибежищем, когда рушится все?